Да и сама стенка представлялась странно – словно Мэриэтт смотрела на нее издалека, будто в перевернутый бинокль, а ведь они с Мэттом стояли вплотную, у самых ограждений. Кто там был вокруг, о чем шел разговор – стерлось бесследно. Даже лица Салли она была не в силах припомнить. Осталось лишь одно – небо, тишина и остановившийся в этом небе безмолвный «Тарантул».

Потом – желтая и шершавая клеенка под вспотевшей рукой в машине «Скорой помощи», умоляющие глаза матери, бледный рисунок кафельной плитки с наехавшим окаменелым шлепком криво положенной затирки в белом коридоре, и дальше – лицо бородатого хирурга в смятой темно-зеленой шапочке – он вышел и, поджав губы, горько покачал головой.

И снова муть и мешанина, как при обрыве ленты в старинном кино, рев бесчисленных моторов, море байков, затопившее дорогу и склоны вокруг нее, две черные фигуры, которых называли «родители», и вот уже светло-серая плита с полукруглым верхом, открывшая Мэриэтт полное имя ее героя:

«Карлос Салливан Вильялонга.

Замшевый Салли».

* * *

Теперь Мэриэтт знала, кого по ночам оплакивают неумолчные вагоны. Это было невыносимо. Вскоре появившийся Ричард сказал:

– Тебе надо уехать. Хотя бы на время. Перебирайся в Лондон, продолжить учебу там ничто не помешает, лаборатории ничуть не хуже, да и многих преподавателей ты знаешь. Думаю, это будет лучший вариант. Джулианна, может быть, и вы поедете? Предупреждаю сразу, это не Чикаго, у нас там глубинка со всеми прелестями, но народ гостеприимный и сердечный.

Джулианна, естественно, никуда не поехала, но опустевший взгляд дочери ее так пугал, что с дедушкиным решением она согласилась без колебаний.

* * *

Вечером перед отъездом Мэриэтт зашла к Мэтту. Тот, как и всегда в этот час, сидел за верстаком и пил йогурт из пакета. Увидев Мэриэтт, он как будто смутился, вытер губы и встал.

– Ты пришла, – пробормотал он. – Вот, значит, как…

– Мэтт, я завтра уезжаю, и, может быть, надолго.

Механик даже не удивился.

– Мэрти, – заговорил он, растерянно покусывая губы и озираясь. – Я вот тут загадал – придешь ты, не придешь, говорить, не говорить…

– Да что такое, Мэтт?

– Подожди, подожди… Ведь вы с Салли должны были пожениться… Он мне сказал: «Ты знаешь, Мэтт, я к ней уже отношусь как к жене. Вот мы с ней уедем и заживем». А ведь он был моим лучшим другом… так что, наверное… Мэрти, я должен тебе кое-что показать.

У Мэриэтт похолодело внутри, и она вдруг поняла, что чего-то такого – какой-то еще гадости (хотя, кажется, что еще могло случиться?) – она подсознательно ожидала.

«Тарантул» Салли, шедевр винтажного мастерства Мэтта – только уже с полуразобранным двигателем, – по-прежнему стоял на своем месте в мастерской, словно все еще надеясь дождаться хозяина. Увидев его, Мэриэтт с некоторым отстранением удивилась, с какой легкостью она теперь, несмотря на окаменелость души, начинает плакать. Слезы просто начинают течь сами собой.