В эту поездку Мэриэтт впервые поняла, какое бесхитростное и огромное счастье просто находиться рядом с любимым человеком.

Поначалу Салли был радостно оживлен.

– Смотри, какое сумасшедшее богатство ракурсов! Странно, почему никто еще не сравнивал Климта с Тулуз-Лотреком? Им обоим было все равно откуда смотреть, все равно получался шедевр! Климт, я думаю, тоже запросто мог рисовать афиши, да еще какие!

Но чем дальше они шли по залам, тем больше Салли мрачнел.

Они стояли у золотой «Данаи», а за их спинами, на противоположной стене сиял неистовством красок прославленный «Парк». Салли хмуро, исподлобья смотрел на картину и грыз уже не ноготь, а весь палец.

– Как много у него рыжих, – сказала Мэриэтт.

Но Салли думал о другом.

– Он был Бог. Он мог все. Классическая форма, авангард, орнамент, он мог быть архитектором, из него это рвалось, а знаешь почему? Он понимал, он чувствовал вездесущность искусства, он мог сотворить чудо из всего, за что брался… этого не выскажешь словами. Мэрти, я боюсь, у меня ничего не выйдет. Этого не превзойти, невозможно тягаться с гением. Прошу тебя, давай уйдем.

Уже сидя в самолете, Салли вновь заговорил:

– Мэрти, ты знаешь, я ищу себя, но временами мне кажется, что я бьюсь лбом об стену. Мне ничего не открывается, никакая дверь. А ведь без этого нельзя. Ну помнишь, «Девятые врата» – один человек проливает литры пота, затрачивает неимоверные усилия, идет на преступления – и в конце концов у него даже получается что-то, а потом вдруг видит, что кто-то другой шутя, даже особо не задумываясь, добивается того же, если не большего, и идет дальше. То, что твое, должно позвать тебя, зажечь для тебя свет… а я нигде этого не вижу. – Он затряс головой. – Эх, Мэриэтт, никакой я не художник.

После этого он смолк и всю оставшуюся дорогу смотрел перед собой так мрачно и сосредоточенно, что Мэриэтт поняла: час пробил, была не была, пора брать инициативу в свои руки. В аэропорту, когда они подошли к «Тарантулу», она сказала:

– Поведу я.

Салли поднял брови, но Мэриэтт даже не дала ему открыть рот:

– И не спорь. Сегодня я тебя утешаю. Садись сзади и держись за меня как хочешь, только не слишком увлекайся, не то в кювет улетим.

В голосе ее прозвучало что-то такое, что Салли не стал возражать.

Стояла летняя ночь, вдали слышался приглушенный гул Большого Чикаго, на «горке» привычно плакали вагоны, и раскатистая пальба «харлея» на Коллфакс-стрит никого не взволновала. Мэриэтт подрулила к белевшему во мраке старому дому под монорельсом. Покупателей на него так и не нашлось, бабушка гостила у родственников – Мэриэтт отперла старинный английский замок, отдала ключ Салли и сказала: