И немалую.

Мы нашли постоялый двор, оставили там своих ослов и занялись делами.

Воровка, с которой мы собирались встретиться, была спантийской переселенкой. Она жила теперь в гоблинском квартале и прекрасно разбиралась в их пронзительно-скрипучей речи. Она ждала нас в молровской таверне с названием «Барана Морджах», что означало, насколько я могу судить, «человек с головой барана», потому что именно такая картина была изображена на вывеске, качающейся над обитой железом дверью. В этой двери прорезали еще одну, поменьше, для гоблинов. Окна таверны были забраны решеткой, а на стене за стойкой, под ржавой молровской секирой, висели черепа, как гоблинские, так и человеческие. Проломленные черепа. Объяснений не требовалось, но, если настаиваете, мораль, похоже, была такова: «Любой нарушитель порядка получит свое в равной мере».

Я невольно обратил внимание на одну странность: в таверне было полно мужчин. Не только щенки моложе двадцати двух лет, но и судовые плотники, солдаты, кузнецы с мокрыми от пива бородами. Они пили, играли в кости, так что стены громыхали от их низких голосов и задиристого смеха. Это были не ветераны, во всяком случае не ветераны Гоблинских войн. Молрова не посылала своих новобранцев ни во второй, ни в третий призыв. Их не кусали, не отравляли, не закалывали гоблины, не поднимали на клыки кабаны, не раскалывали надвое слепые гхаллы. Обглоданные кости этих мужчин не лежали в галлардийской или спантийской земле, не висели на гоблинских знаменах. Я ничем не выделялся среди них в свои двадцать три года и с полным набором пальцев.

Я попал в страну слизняков.

Молровяне были сворой самодовольных говнюков, таких же как я.

Спантийская воровка назвалась именем Чедадра, или Чед, означавшим что-то вроде «грубый перепих». Такими острыми скулами, как у нее, запросто можно было резать стекло. На ремне она носила боевой топор, а в косы вплела лошадиные зубы. Еще у нее был плохо прорисованный вставной глаз и обрезанный кончик носа, и это означало, что спантийцы или кто-то другой поймали ее на воровстве.

Чед говорила на уличном спантийском так отрывисто и быстро, что даже Гальва едва понимала ее, не говоря уж обо мне. Но все же она передала воровке изрядный мешочек серебра, который та удовлетворенно взвесила в руке, и шестиугольный кусок янтаря с муравьиным львом внутри. Чед прижала его к груди и шее с такой благодарностью, что я подумал, не предложит ли она Гальве грубый перепих. Похоже, Гальва и сама так подумала, судя по тому, как она скрестила ноги и отодвинула стол.