И, по-прежнему не глядя на Малка, поднял руку над цепью.

Малк опустил меч.

– Не делай этого, идиот! – закричала Норригаль, хотя прекрасно понимала, что он сделает.

– Тяни. Трус. Я убивай тебя как друг, – проговорила тварь. – Я думай, ты кричи. Друг кричи. Тяни. Тяни!

Малк сжал его руку.

Гоблин схватил Малка другой рукой, засадив крючковатый коготь в левое предплечье.

Малк вскрикнул и рванул так, что свалил кусачего, как будто отец тащил за собой непослушного сына. Гоблин почти перевалился через цепь, но зацепился за нее ногой, словно встал на якорь. Тут подбежали еще три-четыре гоблина, быстро, очень быстро уцепились за ноги сородича и перетянули его обратно до пояса. Малк потерял равновесие и завалился на цепь. Мы подоспели в тот момент, когда цепь уже касалась его бедер, и потащили назад. Но гоблинов набежало еще больше. Теперь уже пятеро или шестеро дергали своего товарища за ноги, а он не желал отпускать руку Малка даже за все ядовитые грибы Урримада.

Норригаль присоединилась к нам вместе с каким-то пахнувшим рыбой молровянином, к фартуку которого прилипла чешуя. Из соседних домов и многочисленных таверн выскакивали другие молровяне. Женщины высовывались из окон, стуча деревянными ложками по горшкам, сигнал тревоги подхватывали в других кварталах. Те гревичане, что были поменьше ростом, держали наготове луки, и я тут же пожалел, что оставил свой на постоялом дворе. Но никто не стрелял. Позже я узнал, что смертная казнь грозит каждому, кто без причины пустит стрелу в гоблинский квартал или ударит любым оружием кусачего, пока хоть какая-нибудь часть его тела находится по другую сторону цепи. Все было строго расписано, и случалось такое по нескольку раз в год. Не все гревичане были настолько добросердечны, чтобы предупреждать чужаков. Они обожали перетягивание. Это было куда увлекательней, чем другая их излюбленная забава – гонять палками мертвую замерзшую собаку.

Малку стало совсем худо. Прикасаться к нему позволялось лишь одному гоблину, который не имел права кусаться, но спину и плечи Малка растягивали все сильнее. Гревичане старательно выкручивали его, тянули за ремень и за волосы, подныривали и обхватывали за живот. Он теперь лежал горизонтально, как и кусачий. Гоблины сбежались быстрей и получили перевес – голова и плечи Малка уже были над цепью, и тот гоблин, что держал его за руки, оскалил острые зубы, открыл рот и покачал грубым, покрытым коркой языком.

Босоногий гвардеец кряхтел и обливался потом. Гревичане нахлынули толпой, более крепкие сменили тех, кто послабее. Таких, как я. Меня бесцеремонно оттащил лысый бородач с черными зубами и бицепсами толщиной с мое бедро. Я поступил так же, как все остальные, – схватился за его ремень, а кто-то еще потянул за мой. Гальва все еще держала сапог Малка. Норригаль и Йорбез совсем отодвинули в сторону. У Малка пошла носом кровь. Его пальцы, вцепившиеся в гоблина, побелели. Кусачий завопил что-то на своем языке, потому что теперь уже его наполовину перетянули через цепь. Гоблины понемногу сдавали. Если бы мы затащили его к себе целиком, то могли сделать с ним что угодно, а больше всего гревичанам было угодно оторвать кусачему голову. Колени гоблина прошли над цепью, и с нашей стороны поднялся радостный вой.