Одновременно (не забываем о синем небе, кофе и маргаритках, они у меня и прямо сейчас, и в вечности есть) во мне орут от голода брошенные на двое суток комендантского часа, или уже навсегда, это пока неизвестно бывшие балованые, залюбленные коты и воют собаки, которых тащат в бомбоубежища. И те, кого уже притащили. Они, блин, не понимают, зачем это надо. Они тут быть не хотят.

Одновременно (свет с неба льётся такой, словно господь уже к нам спустился, но его здесь сейчас как никогда наглядно, ослепительно нет) внутри меня звучит новая мантра про русский военный корабль, возвышающая дух до последних запредельных небес, если повторить её тысячекратно, в позе «лотос», или в позе «согнувшись, чтобы сфоткать цветочек», или в позе «стреляем», или в позе «я только что умер», или в позе «тушим пожар», – в оригинале, то есть, по-русски. Такой теперь у нас тут санскрит.

Одновременно (небо, кофе, мой город, взрывы, подснежник, божественный свет, крики, священная мантра) во мне звучит клекотание тварей, опьяневших от безнаказанности, сладко чмокая доедающих то немногое, что осталось от бывших бессмертных, обхохочешься, как бы сознаний, ну или ладно, попроще, душ. Вот этих не-звуков мне бы, наверное, лучше не слышать, полголовы за пять дней поседело, но ничего не попишешь, в нашей весенней симфонии это важный, ведущий аккорд.

Одновременно я слышу (сквозь вой собак, джаз на нашем центральном проспекте, крики, рассказ бариста о придурке, укравшем велосипед, клекотание тварей, звон колокольный, взрывы, пожелание «хорошего вечера», чей-то весёлый, дуэтом смех) – голоса, которые молятся: «спаси нас, господи», голоса, которые дружно орут: «убей» (украинца, русского, антиваксера, обнаглевшую бабу, а лучше сразу их всех), голоса, которые подсчитывают прибыли, или сокрушаются об убытках, голоса, которые спорят о терминологии и, к примеру, о культуре и этике посреди нагромождения лжей, голоса, которые рассказывают, как вчера кормили бельчонка в парке, которого больше нет, голоса, которые осуждают, голоса, которые вспоминают, прощаются, отдаляются, погружаются в смерть, голоса, которые так громко молчат обо всём, что от их грохота я превращаюсь – и это спасение, не навсегда, на минуту, которая будет со мной, как мой город, небо и кофе, в вечности – в весёлый и яростный океанский прибой.

Одновременно я, прибой и левая пятка неизъяснимого, чистый свет в человеческом теле, идеально заточенном под ужас и боль, всем этим сраным человеческим телом, всей моей хрупкой вечностью, как мы с друзьями когда-то придумали говорить: «всем котом», – обнимаю в воображении, не наяву всех своих далёких и близких, которые вот прямо сейчас, в этот солнечный синий, сияющий, тёплый с морозной подкладкой первый мартовский день сидят в Одессе, Киеве, Харькове, Владивостоке, Петербурге, Москве, или едут куда-то, взяв документы и деньги из бывших своих домов, и одни скоро будут убиты, или наоборот, спасены, а другие – замурованы заживо в смрадном болоте, которое твёрже любой стены, или – и вот на этом месте я складываюсь от боли и захожусь, небо, маргаритки и кофе, страшным безмолвным криком, потому что не вижу альтернатив.