Она налила ему стакан почти вровень с краем и подала.

— Пей.

Он выпил залпом, мотнул головой и выдохнул:

— Ещё.

— Не берёт никак? — не сердито, а озадаченно спросила Нянька, наливая второй. — Крепко ж шарахнуло тебя. Пей.

Второй стакан показался ему столь же безвкусным, и, глядя, как он пьёт, равнодушно, будто по обязанности, Нянька сокрушённо покачала головой.

— Однако, Рыжий… ну, давай, я тебе ещё половинку налью. А если не проймёт… тогда уж только за Мокошихой посылать, она волхвица сильная.

На последнем глотке Гаору обожгло грудь и горло, он поперхнулся и закашлялся. И кашлял, пока на глазах не выступили слёзы.

— Плачь, Рыжий, — удовлетворённо кивнула Нянька, убирая почти опустевшую бутылку и стакан и садясь рядом с ним на сундук. — Плачь, слезой у человека горе выходит.

Гаор потряс зажатой в кулаке газетой.

— Вот, Старшая Мать… Сволочи, что ж они с ним сделали… Сволочи, в затылок из пистолета… И жену его, и сына, всех, понимаешь, Старшая Мать? Зачистили, как посёлок… Всю семью, Старшая Мать, целому роду конец. Старшая Мать, сволочи… Ребёнка-то за что, я ж помню его…

Он говорил, давясь слезами и руганью, а Нянька молча сидела рядом с ним в одной рубашке-безрукавке до колен, с рассыпанными по плечам чёрно-седыми волосами. А когда он замолчал, тихо спросила.

— Родич он тебе?

— Пошли они, родичи мои… — Гаор бешено выругался. — Друг это мой, больше, чем друг, жизнь он мне спас, меня самого, какой я есть, спас, понимаешь, Старшая Мать, его же за меня, за то, что он мне… — и замолчал, поперхнувшись, на последнем клочке разума остановленный внутренним запретом говорить о газете, статьях, связи.

— Друг выше родича, — задумчиво сказала Нянька. — Быват. Один сын у него был?

— Нет, — всхлипнул Гаор. — Двое, и дочка ещё.

— Значит, не весь он умер, человек в детях продолжается, — убеждённо сказала Нянька.

— Те бастарды.