Топтыга нервно передернул плечами и зачем-то уточнил:

— Свои кишки.

— Как часто бьет? — спросил Геральт.

— Не знаю уж, часто это или не часто, но этот год — пока дважды. О прошлом годе вообще никого. О позапрошлом — бабу Груню только, и все. До нее — опять же больше года пауза была, зато перед тем аж четверых за лето. Короче, за восемь годов одиннадцать человек вышло. А у нас всей общины — меньше полусотни…

— Всегда бьет одинаково?

— Всегда.

— Днем, ночью?

— Находим обыкновенно днем, кто ж ночью-то за изгородь попрется… А вот когда бьет — поди пойми, без звуков же. Как находим — бывает кровь свежая, а бывает и запекшаяся уже. Баба Груня закоченеть даже успела, как в гроб клали что от нее осталось — руки-ноги еле разогнули.

— А что осталось?

— Ну, кроме головы — остальное вроде как все и осталось.

— И так всегда?

— Всегда.

— Фоток никто не делал? Я бы взглянул, может упростить дело.

— Не делал, — вздохнул Топтыга. — У нас и мобильников-то нету, в глуши живем. Я сюда восемь часов добирался.

Он помолчал и с надеждой взглянул на Геральта.

— Так чего? Поможешь?

В его взгляде хватало и тоски, и отчаяния. Если живые дозревают до обращения к ведьмаку, понятно — на душах у них никак не радость.

Геральт вторично порадовался, что вопрос с контрактом его в данный момент не волнует.

— Помогу. Затем и приехал… Осмотреться бы. Ты когда назад?

— Через два дня. На перекладных, правда. Своей таратайки у нас, извини, нету. Дорого.