Озябшая, растерянная, я слегка замедлила бег и столкнулась с каким-то мужчиной – паранормалом или невидцем, кто его разберет, – и мы оба повалились в сугроб. Мимо протискивались люди, наступали мне на пальцы, оттаптывали ноги. Я свернулась клубочком. Где-то совсем рядом плакал ребенок.

Очередная бомба угодила в крышу, на мостовую посыпались осколки черепицы. Следующий снаряд подорвал вереницу припаркованных машин, на обоих берегах завыла сигнализация. Парижане повыскакивали из автомобилей и пустились наутек.

Вдалеке громыхнуло. Куда более мощный взрыв сотряс Париж до самого основания. Через секунду погас свет. Померкли окна. Потухли фонари. Вопли зазвенели с новой силой, когда город погрузился в почти кромешную тьму.

Костры. Костры озарят мне путь. Я перекатилась на колени и встала, задыхаясь от дыма, снега и гари. Пепел набился между пальцев, в рот. На языке ощущался привкус крови. Не моей, чужой.

В девятнадцать меня чуть не затоптали в Эдинбурге. В шесть чуть не утопили в реках крови, пролитой солдатами на улицах Дублина.

Правда, Сайен не бомбил Дублин с воздуха. В ту пору нет. Нашира проторила дорожку к войне.

И она разразилась.

Кругом творилось сущее светопреставление. Крики. Паника. Безумие, навеянное страхом. Ориентируясь на руины моста, я судорожно прикидывала, в какую сторону податься. Земля содрогнулась от рева бомбардировщика. Нужно успокоиться и разыскать Арктура.

Припаркованный неподалеку автомобиль превратился в пылающий факел. Ударной волной меня сбило с ног и отбросило в сточную канаву, наполненную грязью. Слякоть моментально впиталась в волосы, одежду, холодила тело, тянула к земле.

Полгода я кокетничала с войной, старалась привлечь ее внимание. Но добивалась совсем не этого. Не такого чудовищного финала. Я пригнулась, когда над набережной пронесся очередной бомбардировщик, озаряемый вспышками разрывающихся снарядов.

Не этого я добивалась, не этого добивалась, не этого добивалась, не этого…

Снег окрасился бурым. Повсюду валялись трупы. Оторванные челюсти. Куски плоти. Как в каменоломнях, только вместо скелетов – еще неостывшие тела. Рассудок отстранился от происходящего. Однако на каждом шагу меня подстерегали все новые ужасы, норовившие сломить защитный барьер. Мне шесть. Я спотыкаюсь о трупы, бреду по щиколотку в крови. Мне двадцать, и я в аду, откуда нет выхода. Мое настоящее и прошлое слились в одно.

Ладонь утопает в сугробе. Локоть трясется, центр тяжести смещается на запястье. Поднимайся! Ноги нащупывают опору. Поднимайся!