Ну вот, опять…

Король тот звался Прыг.Монарший меч его был вдвое выше самого,Доспехи словно сделаны из камня.Жесток его был облик, злобен взгляд,Когда тайком он озеро средь ночи переплылИ взобрался́ на башню, чтоб украстьПропаллу милую и нежную — о горе!

Король тот звался Прыг.Монарший меч его был вдвое выше самого,Доспехи словно сделаны из камня.Жесток его был облик, злобен взгляд,Когда тайком он озеро средь ночи переплылИ взобрался́ на башню, чтоб украстьПропаллу милую и нежную — о горе!

— О горе! — воскликнула Свита, и даже Пурси Лоскуток улыбнулась поверх кружки, из которой украдкой прихлебывала чай.

Но она и сама его страстно ждала:Хоть и был он жесток, но безмерно богат,Тот, кто правил своим королевством средь гор!Так что вовсе не крал он прекрасную деву —Вместе уплыли Пропалла и Прыг!

Но она и сама его страстно ждала:Хоть и был он жесток, но безмерно богат,Тот, кто правил своим королевством средь гор!Так что вовсе не крал он прекрасную деву —Вместе уплыли Пропалла и Прыг!

И тут начался сущий хаос. Борз с такой силой вдарил по струнам лиры, что одна из них порвалась, угодив ему прямо в глаз, левый. Арбалет Стека, проклятьем которого был чересчур легкий спуск, случайно выстрелил, вогнав стрелу в правую ступню охотника и пригвоздив ее к земле. Пурси прыснула в костер чаем, оказавшимся странно горючим, и Апто, которому опалило брови, скатился со служившего ему сиденьем камня, врезавшись головой в кактус. Проводник судорожно размахивал руками, пытаясь вздохнуть. Свита превратилась в клубок спутавшихся рук и ног, под которым барахтался Красавчик Гум. Тульгорд Виз и Арпо Снисход хмуро наблюдали за происходящим. Что касается Крошки Певуна, видны были только подошвы его сапог. Мошка внезапно поднялся и сказал Блохе:

— Кажется, я обоссался.

Благодаря столь экстраординарному выступлению Борз Нервен пережил двадцать третью ночь, и ему предстояло прожить также и двадцать четвертую вместе со следующим за ней днем. А когда он попытался объявить, что еще не закончил свое повествование, я закрыл ему рот ладонью, задавив в зародыше слова. Разве я не говорил, что милосердие знает тысячу обличий?

Безумие, говорите? Мол, мне не следовало столь отважно сдерживать самоубийственное стремление Борза Нервена выложиться до конца? Но хотя уверенность в себе — странная вещь, мне она вовсе не чужда. Я прекрасно знаю все ее стороны. Не требуется особой проницательности, чтобы отметить свойственное мне чутье, ибо вот он я, перед вами, древний старик, однако до сих пор живой. Но может, я в чем-то вас обманываю, приписывая подобные качества себе молодому? Вполне логичное предположение, хотя и ошибочное во всех отношениях, поскольку уже тогда мое самообладание было подобно знамени, крепко вправленному в прочный камень и неподвластному любым, даже самым яростным бурям в мировых течениях. Именно оно сослужило мне столь хорошую службу наряду с моей прирожденной сдержанностью.