— И больше ничего? — спросил господин Амбертрошин, недомогание которого, похоже, миновало.

— Кто я такой, чтобы знать истину? — смиренно ответил я. — Даже я вижу соблазн беззаветной веры, страсть радостного служения неизвестной, но бесконечно дерзновенной цели.

— Дерзновенной?

— Любой способен наполнить тишину голосами, мой добрый кучер, — сказал я. — Разве мы не самые страстные изобретатели?

— А, понимаю. Вы имеете в виду, что религиозные убеждения полны замысловатых заблуждений, и те, кто якобы слышит слова богов, говорящих им, как поступать, на самом деле сами изобретают их на ходу.

— Рискну предположить, — заметил я, — что все начинается со слов кого-то другого, жреца или жрицы, произнесенных или написанных. Цель требует указаний. Человек служит некоей цели, и, если бог молчит, кто должен описать эту цель? Если все заблудились, первый, кто крикнет, будто что-то нашел, станет проводником для остальных, и их отчаяние сменится радостью или облегчением. Но кто сказал, что первый крикнувший не лжет? Или не безумен? Или что ему несвойственны куда более приземленные устремления — выяснить, как долго можно дурачить этих глупцов?

Господин Амбертрошин выпустил из трубки облако дыма.

— Вы воистину бредете в пустыне, сударь.

— А вы считаете иначе?

— Мы с вами можем согласиться относительно скал и камней, сударь, — ответил он, — но никак не их предназначения.

— Скалы? — переспросил Тульгорд, тараща глаза. — Камни и предназначение? Что ж, дай мне камень, кучер. Для тебя это помеха на дороге, но для меня — то, чем я могу размозжить тебе голову.

Господин Амбертрошин моргнул:

— Зачем вам это, Смертный Меч?

— Затем, что ты только сбиваешь всех с толку, вот зачем! Блик рассказывает историю — так пусть теперь даст слово тому злу, что преследует наших героев.

— Думаю, он уже только что это сделал, — заметил старик, попыхивая трубкой.

— Рыцари привержены чести и своей цели, и это одно и то же, — заявил Тульгорд Виз. — Паломники же ищут спасения. Так кто еще путешествует с этими достойными? Несомненно, некто подобный дьяволу. Говори же, поэт, ибо от этого зависит твоя жизнь!

— Я колеблюсь, добрый рыцарь.

— Что?

— Без Певунов надлежащего голосования не получится. Судя же по их дружному храпу, можно предположить, что в данный момент они пребывают в полностью бесчувственном состоянии. Госпожа Лоскуток, ваша жажда узнать, что дальше, превосходит любое терпение?

Она с некоторым лукавством взглянула на меня: