Глазена Гуш, дитя чуда и игрушка Великого Творца, память о тебе наверняка останется бессмертной и неизменной, чистой, словно ностальгия. Не заставит ли нас та холодная жестокость, с какой тебя использовали, перейти к самому Великому Творцу, которого окружает Свита? Воистину.

Красавчик Гум трижды завоевывал Мантию Величайшего Творца Столетия. Его Свита, от которой на дороге через Великую Сушь осталось лишь трое, всего месяц назад насчитывала шестьсот пятьдесят четыре человека; и если бы не благонамеренное желание Глазены прибраться в трюме пассажирской баржи, все они еще были бы с ним. Можно подумать, Глазена хоть что-то знала о баржах и прочем и понимала предназначение кингстонов и дренажных отверстий, или как там они правильно называются.

Красавчик Гум выглядел выше, чем казался, если можно так выразиться, – и, судя по одобрительным кивкам присутствующим, похоже, выразиться так было можно. Манера носить плащ и походка придавали ему солидности, а черты лица этого человека нельзя было назвать ни чрезмерно преувеличенными, ни слишком уж утонченными. Собранные воедино, они смотрелись вполне приятно, но если бы кто-то разъял эти черты и разложил среди подобных им на лотке рыночного торговца, никто бы не протянул к ним руки` и уж тем более не купил бы – разве что в качестве некоего ничем не примечательного курьеза.

Талантами Красавчик Гум был наделен в изобилии; пусть они и не переливались через край, зато ему вполне хватало умения вовремя подмигнуть, хватало и проницательности, позволявшей ему совершенствоваться, и самоуверенной позы, и походки – надо было видеть, как он вышагивал по улицам (а за ним, как обычно, следовала его хихикающая Свита). Что-то из этого, а возможно, и все вместе сослужило Гуму столь хорошую службу, что сам он прославился не меньше, чем его песни и поэмы. Слава кормит сама себя, а прозорливость позволяет насладиться моментом, который еще не наступил.

Для подобной личности не будет чрезмерным ни одно преувеличение, а остатки скромности давно уже скрылись под толстым слоем самолюбования, создающим иллюзию невероятной глубины. И к собственным моим неудачам на ниве поэзии данное замечание не имеет ни малейшего отношения. Я никогда не считал слово достойным оружием, имея в распоряжении множество других, куда более действенных средств.

Признаюсь, глядя на себя, сидящего у костра на двадцать третью ночь пути, я вижу молодого (пусть относительно) поэта скромной внешности, с почти лысой макушкой, не способной сравниться с тем ангельским образом, каковой являют собой ниспадающие до плеч каштановые кудри Красавчика Гума. И ведь ему даже не приходится прилагать никаких усилий, поскольку одаренные вспоминают о своем даре лишь для того, чтобы им восхититься, или, что куда сладостнее, восхититься тем, как восхищаются другие, – не важно, голосом ли, словами или волосами.