А в самом воздухе висит почти ощутимый первобытный страх.

Повествование о двадцать третьей ночи

– Слушайте, так чей будет рассказ? – провозгласил Борз Нервен, мужчина такого роста, что коротышки презирали его просто из принципа.

Буйная шевелюра Нервена была аккуратно причесана, зубы сверкали почти ровными рядами, между тщательно подстриженными усами и бородой виднелись полные губы, словно созданные для недовольных гримас, хотя лицо поэта в целом привыкло к жалостливому выражению. И только о его носе нельзя было сказать совсем ничего.

Слова Борза эхом отдались в ночном воздухе. Он ждал, когда кто-нибудь бросит ему вызов, но все молчали. Тому имелся ряд причин, в том числе довольно существенных. Во-первых, двадцать три дня отчаянных лишений, а затем и ужаса порядком измотали нас всех. Во-вторых, давящий вес неизбежности оказался воистину тяжким, по крайней мере для наиболее изнеженных среди нас. В-третьих, нельзя также сбрасывать со счетов чувство вины: это, пожалуй, самое любопытное бремя из всех, которое, возможно, стоило бы исследовать подробнее… хотя, с другой стороны, в том нет особой нужды. Кто, умоляю вас, не знаком с чувством вины?

Внезапно на угли с треском упали капли жира, и почти все вздрогнули.

– Но мне нужно отдохнуть, к тому же пришло время для пиршества критиков.

О да, пиршество критиков. Я кивнул и улыбнулся, хотя никто этого не заметил.

Вытерев ладони о бедра, Борз бросил взгляд на Пурси и, примостившись поудобнее, заговорил:

– Единственная претензия Ордига на гениальность сводилась к тысячам заплесневелых свитков и к умению вовремя ухватить покровителя за одно место. Стоит назвать себя творцом, и тебе все сходит с рук. Естественно, как всем прекрасно известно, дерьмо удобряет почву. Но ради чего? Вот в чем вопрос.

Пламя костра плевалось искрами. Над ним кружил дым, заставляя глаза слезиться.

Лицо Борза Нервена в оранжевом свете пламени бестелесно парило; ниже его окутывал угольно-черный плащ с серебряными застежками, что было только к лучшему. Голова, изрекшая те слова, что произнесены выше, могла с тем же успехом торчать на палке, и удивительно, что этого еще не случилось.

– А что касается Арпана – только представьте всю дерзость его «Обвинений обвиняемого». Сплошной вздор! Виновный? Воистину. Виновный в полном отсутствии таланта. Крайне важно – и я знаю это лучше кого-либо – учитывать врожденную тупость простонародья и его готовность прощать все, кроме гениальности. Арпан был милостиво избавлен от подобной опасности, именно потому его все и любили.