– Неправда! – прошипел Арпо Снисход. – Рыцарь Здравия служит лишь добру, здоровью души и тела, в котором та обитает! Ни одна рыба о трех плавниках не побывала в его устах! Ни капли презренного спиртного, ни облачка ядовитого дыма. Овощи – дар богов…

– Но ведь это не помешало тебе набивать брюхо прошлой ночью?

Арпо яростно уставился на ухмыляющегося Крошку:

– То была лишь необходимость…

– Которую прекрасно понимает охотник и солдат, – продолжал я. – Воистину необходимость. Клятва высится над горизонтом, будто башня на фоне безрадостного неба. Даже лучи солнца сторонятся ее темного камня. Заслужил ли камень того, чтобы ему поклонялись? Готов ли человек настолько потерять себя, чтобы преклонить колени перед бесчувственным камнем? Готов ли он восхвалять стены и потолок тюрьмы, в которой заперт? Видеть эту клятву каждый день, каждую ночь, сезон за сезоном, год за годом? Стоит ли удивляться, что она становится богом в глазах того, кто ее принес? Давая клятвы, мы высекаем обличье хозяина, рабом которого сами себя объявляем. И тем не менее разве солдат, каковым он остается перед своим внутренним взором, не видит и не понимает, что от него требуют обмана, отречения от здравого смысла, слепого следования абсурдным убеждениям? Он все понимает и смеется в душе, и бог его клятвы сжимает кулак в железной чешуе, сминая ложь в лежащей на луке седла руке…

Стек Маринд наконец развернулся кругом в седле:

– Ты опасно рискуешь, поэт.

– Как и все мы, – ответил я. – Но я просто рассказываю историю. Лицо охотника – это не ваше лицо. Рыцари – не те, что сейчас путешествуют с нами. Экипаж не имеет никакого отношения к экипажу из моего рассказа. Я всего лишь рисую для достопочтенной Пурси Лоскуток сцену, достаточно ей знакомую и уютную, насколько подобная роскошь вообще возможна на этом роковом пути.

– Чушь, – заявил Стек. – Ты берешь то, что видишь, и объявляешь это своим сочинением.

– Так и есть, всего лишь меняя пару имен. Впрочем, достаточно того, что излагаемое мною – вовсе не обязательно то, что вы видите вокруг. Каждый слушатель охотно дополнит мой рассказ множеством подробностей так, как сам сочтет нужным.

Апто Канавалиан хмурился, как это обычно бывает с судьями, когда им на ум не приходит ничего достойного. Наконец он тряхнул головой и сказал:

– Не вижу никакого смысла в том, чтобы изменить несколько имен, а потом заставлять всех поверить, будто речь идет вовсе не о том. В чем тут изобретательность или даже творчество? Где воображение?

– Полагаю, зарыто на глубине в шесть футов, – улыбнулся я. – Естественно, в некоей далекой земле, не похожей ни на одно из известных нам мест.