– Я просто разогревал свой певческий голос, – объяснил Борз. – Итак, «Ночь наемного убийцы», оригинальное сочинение Борза Нервена. Слова Борза Нервена, музыка Борза Нервена. Исполняется…

– Пой уже, или умрешь, – сказал Крошка Певун.

– Императрица что, на толчке сидит? – спросил Тульгорд Виз. – У нее понос?

– В том-то и вся суть! – ответил Борз. – Все поют про королей, принцесс и героев, но никто никогда не упоминает про естественные отправления. Я представляю общественности Безумную Императрицу в тот момент, когда она наиболее беззащитна, понял? Чтобы вызвать к ней больше сочувствия и напомнить слушателям, что она такой же человек, как и любой другой.

– Об этом и так все знают, – заявил Тульгород, – и никто не желает слышать подобное в какой-то клятой песне о наемных убийцах!

– Я описываю антураж!

– Пусть продолжает, – сказал Крошка и предостерегающе нацелил палец на Борза. – Но никаких больше этих… естественных отправлений!

– Я же сказал…

– Это часть истории! – пискнул Борз Нервен. – Ничего не могу поделать!

– Императрица, похоже, тоже не могла, – буркнул Апто.

Представьте, если способны, ту тишину, что наступила после исполнения «Ночи наемного убийцы». И поныне, спустя многие годы, я тщетно пытаюсь найти слова, чтобы ее описать, но мне удается лишь униженно подползти чуть ближе, и с губ моих срывается невнятное бормотание. Я помню только, что все мы остановились, но окружавшие меня лица походили на размытые пятна, за исключением Пустеллы, которая возникла из облака пыли, улыбаясь почерневшими губами, и произнесла:

– Спасибо, что подождали!

Говорят, что мертвецы, оказавшись в земле, столь же легко находят дорогу назад. Крестьяне выворачивают плугами кости. Грабители сталкивают крышку склепа и расшвыривают никому не нужные конечности и черепа в поисках побрякушек. Пустелле, естественно, еще предстояло быть похороненной, но черты девушки быстро обретали облик погребенной. Ее сросшиеся брови превратились в слипшуюся бахрому над помутневшими глазами, из покрывшихся коркой ноздрей свисали нитевидные остатки слизи, а из ушей уже лезли личинки мух, расползаясь по плечам и застревая в спутанных волосах. От вида подобной поклонницы содрогнулся бы даже самый отчаянный поэт (хотя он, скорее всего, промолчал бы, не желая никого обидеть, ведь нам приходится брать то, что дают).

Любопытно, сколь странным образом, с точки зрения творца, меняется отношение к нему мертвой поклонницы. Истинная почитательница таланта могла бы воспринять любимого артиста, которого коснулось проклятие вечного существования, как ответ на все свои молитвы. Новые песни, новые эпосы, нескончаемый поток всевозможной чуши! А если несчастный поэт станет жертвой необратимого разложения – отвалится нос, сползет лоскут кожи на голове, распухнет живот от кишечных газов, – что ж, искусство требует жертв.