– Во имя Худа, – прорычал Крошка, – да вернись ты уже к прочим банальностям. Девица ничего не знала, так что воину-фенну пришлось ее учить, и именно про это мне и хотелось бы услышать. Как они вознеслись на небеса и так далее.

Он бросил на Апто молчаливый, но явно недвусмысленный предупреждающий взгляд, суть которого в достаточной степени дошла до сумрачного сознания критика, чтобы у того сработал инстинкт самосохранения. Иными словами, взгляд сей напугал его до смерти.

– Вернемся же, – снова начал я, – к тому моменту, когда они стояли лицом друг к другу. В нем вспыхнуло стихийное чувство…

– Опять стихи? – проскулил Мошка.

– И хотя в нем воспылало желание, – продолжал я, – он продемонстрировал виртуозное мастерство, несмотря на пожиравшую его страсть…

– Пожиравшую, угу! – Крошка оскалил свои крошечные зубы.

Из мрака возле экипажа послышался хриплый голос господина Муста:

– Можно не сомневаться, это весьма существенная подробность.

Развернувшись кругом, я увидел в призрачном облаке дыма ржаволиста его призрачную физиономию, на которой что-то многозначительно блеснуло – не то глаз, не то зуб.

«В любом случае нечто острое, – подумал я. – Будь осторожнее, Блик».

– Фенн сорвал с нее одежду, не обращая внимания на сырость и холод, царившие в хижине для гостей, и уложил ее, нагую, на шкуры. Его грубые пальцы столь мягко касались ее кожи, что она вздрагивала снова и снова. Дыхание девушки походило на шорох быстрых волн о шершавый берег, на трепетное журчание воды, и пальцы его странствовали, описывая сжимающиеся круги вокруг ее сосков. Она закинула назад голову, полностью отдавшись его объятиям, и грудь воина вздымалась от размеренных вдохов и выдохов. А потом его руки переместились ниже, нащупывая очертания ее бедер, обхватывая ее мягкий как пух зад, и он без каких-либо усилий поднял ее…

– Ха! – рявкнул Крошка Певун. – В дело вступает Золотой Таран! Лобастый дхэнраби поднимается из глубин! Гриб разрывает толщу перегноя!

Все на мгновение уставились на Крошку, который, раскрасневшись, сверкал маленькими глазками, – даже Мошка и Блоха. Он диковато огляделся вокруг, затем нахмурился и махнул рукой:

– Давай дальше, Блик.

– Она вскрикнула, будто ее разрывали на части, и потекла кровь, провозглашая конец ее детства, но он держал ее в крепких руках, защищая от серьезного увечья…

– Какого она, говоришь, была роста? – спросил Блоха.

– Примерно ему по колено, – ответил Апто.

– Ага. Тогда понятно.

Услада рассмеялась – явно не вовремя, потому что братья яростно уставились на нее.

– Тебе незачем такое слушать, – сказал Крошка. – Потеря девственности вовсе не такова. Это сплошные мучения, боль, грязь и гной, и без присмотра подобное предпринимать нельзя…