* * *

— Мы сейчас найдем тебе носилки, патера, — сказал Гагарка, когда они вышли на жаркую тихую улицу. — Я заплачу за них, но потом я должен идти.

Шелк улыбнулся:

— Уж если я, несмотря на щиколотку, сумел сражаться с этим удивительным стариком, я безусловно сумею дойти до дома. Ты можешь уйти сейчас, Гагарка, и да будет с тобой благословение Паса. Я даже не пытаюсь поблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня сегодня вечером. Я не смог бы, даже если бы говорил до утра. Но я отплачу тебе той же монетой, как только у меня появится возможность.

Гагарка усмехнулся и хлопнул его по спине:

— Не торопись, патера.

— Вниз по этой маленькой улочке — я знаю ее, это Струнная улица — и я выйду на Солнечную улицу. Несколько шагов на восток, и я у мантейона. Я уверен, что тебя ждут дела. Спокойной ночи.

Стиснув зубы, он шел обычной походкой, пока Гагарка не скрылся из вида; потом он разрешил себе хромать, опираясь на трость Крови. Он весь промок от пота после схватки с мастером Меченосом; к счастью, ночного ветра не было в помине.

Осень почти прошла. Был ли вчера дождь? Шелк уверил себя, что был. Зима на носу, хотя единственным доказательством оставался этот дождь. Урожай был убран — скудный урожай, говорило большинство крестьян, едва стоивший работы по уборке; каждый год смертоносная летняя жара длилась все дольше и дольше, и в этом году была просто ужасной. И она, кстати, еще стоит.

Вот и Солнечная улица; достаточно широкая, но он едва не пропустил поворот на нее. Похороны завтра — последние ритуалы Элодеи и, скорее всего, первые. Он вспомнил, что Гагарка говорил о ней, и пожалел, что не знал ее раньше, как и Гиацинт. Сумела ли майтера обратить в деньги чек Орхидеи? Он должен об этом узнать — возможно, она оставила ему записку. Не было нужды наставлять ее прибраться в мантейоне. Может ли рута все еще быть дешевой на рынке? Нет, можно ли вообще найти руту на рынке? Почти наверняка, да. И…

А вот и дом авгура, и мантейон за ним; но он сам заложил на засов дверь на Солнечную улицу.

Он похромал по диагонали через Солнечную улицу к воротам сада, отпер и открыл их, и опять тщательно запер за собой. Пока он шел по узкой дорожке к дому, в котором, кроме него, никто не спал, не ел и не жил, из открытого окна в сад плыли голоса. Один, грубый, поднимался почти до крика, потом опускался до шепота. Второй, говоривший о Пасе и Ехидне, Гиераксе и Молпе, был как-то странно знаком.

Он остановился на мгновение послушать, потом сел на старую раскрошенную ступеньку. Это был — безусловно — его собственный голос.