Он поднял глаза на Верховную Матерь.

— Больше нет…

— Я всегда держу данное мною слово, Гринштейн. Помни об этом. Ты же мой мальчик…

Нижняя челюсть Гринштейна задрожала. Он протянул к Мелисенте трясущиеся пальца, а потом рухнул перед ней на колени. И склонил голову, целуя подол платья.

— Госпожа… благодарю вас! Госпожа! Как же вы милосердны к детям своим! Мамочка… моя мамочка… я тебя так люблю…

— Хватит врать, Вили. Мы оба знаем, что ты меня не любишь.

— Мамочка… как вы можете так говорить?

— Любил бы по-настоящему, давно бы начал ходить сам, а не вымаливал капли Скверны и не высасывал бы их из моих пальцев…

— Паразит… какой же я паразит! Мамочка, прости… прости меня!

— Паразит, ты и есть паразит, Гринштейн. А теперь возьми себя в руки и дай отпор силам океана. Пришло твое время отстоять город и власть, которые ты обрел благодаря мне. Где бы ты был, если бы не я, Гринштейн?

— Я бы умер… лежал бы в канаве… меня бы забили палками… в грязи… я был бы грязью! Грязью! Жалкой дрянной грязью!

Вилиамонт поднял голову и посмотрел не Мелисенту, заливаясь слезами.

— Вы спасли меня… вы подарили мне другую жизнь, мамочка… я так вам благодарен, моя госпожа… моя мамочка… как же я вас люблю… я не хочу быть грязью… не хочу возвращаться туда… там страшно, мамочка… мне так страшно…

— Ну, хватит!

Она дернула за платье, вырвав его из рук Гринштейна.

— Жалкое зрелище…

Вилиамонт остался сидеть перед ней на коленях и не поднимал головы.

— Эвр… она любила меня…

Он смотрел на труп маленькой девочки.

— А я не мог дать ей свою любовь…