Полуночная луна вычерчивала очертания кабинета, тусклой белизной освещая узор оловянного кубка в моей руке. Я вернула его на витрину, к остальным диковинкам, собранным за годы службы. Эйсландский медальон, позолоченная ракушка из Гитоса, нефритовый медвежонок из Гастиньо — столько вещиц со всего континента и ни одной из Венды, с которой мы не поддерживаем дипломатических отношений. Будучи послом, вице-регент много времени проводил в утомительных разъездах. Хоть он никогда не жаловался на тяготы, по одному лицу было заметно, как он рад возвращаться домой.

Я закрыла витрину и уселась на кресло в углу. Как же приятно убаюкивал мрак. Так и забыла бы, где нахожусь, если бы не меч на коленях.

Возможности подходили к концу. Даже в замке стало так неспокойно, что на четвёртую ночь мне пришлось разговаривать с горожанами со стен аббатства… Благо, люди меня нашли. Сегодня, не сомневаюсь, и там выставят часовых.

В первую ночь после поминовений я вообще чудом унесла ноги от стражи. Теперь же я куда осмотрительнее, но тогда сама себя не помнила: сердце бешено колотилось, заготовленные слова напрочь вылетели из головы. Когда увидела книжника рядом с матерью, мне в грудь словно всадили кинжал, искромсавший все чаяния на лоскуты. Не будет слёзной встречи. Долгожданного разговора по душам. Я не пойму, что ошиблась. Ничего не будет.

Будет лишь книжник бок о бок с матерью, её признание в заговоре, стражник с мечом в руке. Полминуты безумия в её обществе закончились мучительным ударом в спину и ещё более мучительным вопросом: почему я до сих пор ощущаю привязанность к матери?

Услышав шаги в коридоре, я стиснула рукоять меча. Боком разговор точно не выйдет, а какие-то плоды, возможно, принесёт. Я уже перерыла кабинеты канцлера и королевского книжника в поисках хоть одной улики, хоть скудного письма, но тщетно. Порядок царил такой подозрительный, словно всё мало-мальски обличительное заблаговременно убрали. Отлично зная заговорщиков, я даже перетрясла каминный пепел, но нашла лишь прогоревшие клочки бумаги.

В кабинете вице-регента же царил рабочий бардак. Стол заваливали кипы документов, требовавших его внимания; сверху лежало незаконченное письмо министру торговли, ожидали печати и подписи благодарственные грамоты. Где-где, а здесь точно не пытались замести следы.

Шаги приближались и, наконец, вошёл человек. На миг треугольник жёлтого света пересёк пол, но дверь закрылась, и полумрак вернул своё. Вошедший мягко пересёк кабинет, наполняя воздух тонким ароматом… одеколона? Я уже и забыла, что придворные могут изыскано благоухать, а не смердеть потом и скисшим элем, как совет Венды. Кресло шумно примялось под человеком, вспыхнула свеча.