Я оглядывала зал с верхней галереи, скрытая от всех, боясь встретиться глазами с матерью. Вдруг она все увидит, поймет? Они с тетушками играли на зитарах, навязчивая мелодия пощипывала душу, немая песнь матери скорбным плачем облетала зал, кружась над головой и проникая в стылые вены цитадели. Мотив был древний, как Венда, как вечерняя дымка, как залитые кровью далекие лощины. Древний, как сама земля.

Еще не угасли в памяти кровь на воде, боевой клич, визг стрел. Смерть подбиралась все ближе. Мертвецкие глаза матери говорили об этом. У нас обеих было одно видение. Братья с отрядами. Я облокотилась на перила. Цитадель и так в глубоком трауре: всего день назад догорели погребальные костры. Через два мы отправимся к Ущелью стражей.

«Распали гнев».

Я пыталась, до исступления пыталась! Мешала подступившая вновь тоска.

«Дракон свою месть замыслит».

«Могущественный, как бог, поражений не знающий»

Не знающий поражений.

Сколько еще мы можем потерять?

Пришло осознание. Комизар ненасытен, беспощаден, неостановим… Он побеждает.

В коридоре раздались тяжелые шаги, и я обернулась. Рейф наконец-то вернулся из гарнизона Пирса. Вчера он сразу после похорон ринулся туда с былой яростью в глазах и стал планировать месть. Там и провел весь день. Я сама едва оттуда вернулась. Час поздний, я шла ужинать к себе, но тут меня отвлекли зитары.

Я вновь посмотрела на мать. Есть еще причина, почему она подавляла мой дар. У правды острые грани — не заметишь, как вспорят тебя.

Шаги остановились у галереи. Я нырнула в тень за колонну, но Рейф все равно меня увидел. Он приблизился непешно, вымотанно, и оперся на перила рядом:

— Ты что это?

Я вопросительно поглядела на него.

— Уже не вспомню, когда ты так стояла без дела. — пояснил он изнуренным как никогда прежде голосом.

Не хотелось делиться тревогами за братьев. У Рейфа хватало забот — один Свен чего стоит. Лекарь давал ему мало шансов. Оставалось только верить, что Свен и впрямь услышал последние слова Рейфа.

— Минутная передышка, — сказала я ровно, как могла.

Кивнув, он заговорил о войсках, оружии, повозках. Я все уже знала, но так уж мы теперь общались. Такими уж стали. Мир перековывал нас день ото дня, переплавлял — так, чтобы места друг для друга не осталось.

Я вглядывалась в лицо Рейфа, в чистый и ровный лоб, щетину, губы, и представляла, что говорит он совсем не о войске. О Терравине. Он шутит про дыни и обещает вырастить одну для меня. Слюнявит палец и стирает грязную кляксу с моего подбородка. Шепчет мне: «Кое-что длится вечно. То, что имеет значение». А под: «Ничего, рано сдаваться» имеет в виду не войну, а наши отношения.