Нет, Махит точно знала, где она, так же точно знала, что они сделали, и как она наслаждалась тем, что они делали, и как в секунды оргазма, чувствуя пальцы Три Саргасс внутри себя, увидела в золотом взрыве подернутые дымкой лица Девятнадцать Тесло и императора Шесть Пути и вспомнила совершенно иные физические ощущения в момент высшего наслаждения. Она ничуть не возражала против этого, просто нашла путь возвращения в себя настолько, что прижала Три Саргасс к матрасу и посмотрела, знал ли Искандр какие-нибудь трюки с оральным сексом, до которых она не додумалась сама.

<За мной только преимущество в двадцать дополнительных лет стажа, Махит, – пробормотал он. – Не думаю, что кто-то недоволен твоей нынешней техникой>.

Удивительно, каким похотливым голосом он мог говорить в их мозгу. Она зарделась, ее лицо горело, и она радовалась тому, что Три Саргасс либо спала, либо, как и она сама, притворялась, что спит, а потому никаких объяснений не требуется.

Как было бы хорошо, если бы они могли остаться здесь и ничего не объяснять или не сообразить вдруг, какая же это была дурная идея.

«Травинка, – подумала она с той же нарочитостью, с какой обращалась к Искандру, – если прежде ты не была скомпрометирована в глазах всех этих солдат, то будешь теперь».

А Искандр пробормотал ей в ответ:

<Ты скомпрометирована в такой же мере, Махит. Однако как ты объяснишь это Дарцу Тарацу?>

После этого все остатки желания исчезли: она почувствовала холод, ясность мысли и легкую тошноту, словно ее окунули в ледяную воду и вытащили. Ей вот уже двадцать четыре часа удавалось не думать о том, что она обещала Дарцу Тарацу – слишком много обрушилось на нее: культурный шок, ярость разочарования, протоколы первичного контакта, тепловой удар и по-настоящему хороший секс, именно в таком порядке. Очень хорошо было забыть о Дарце Тараце, о том, что ее глаза были теперь его глазами. О том, что она была здесь шпионом, внедренным на корабль, как осколок шрапнели, медленно пробиралась все глубже и глубже, к самому корабельному сердцу. О том, что она была здесь шпионом и получила приказ быть также и диверсантом, даже если не будет знать, против чего конкретно совершать диверсии…

<Против всего, – пробормотал Искандр. – В этом-то и проблема. Тарац хочет видеть Тейкскалаан, знать его настолько хорошо, чтобы можно было привести его к разрушению…>

«Тогда ему это понравится, – нарочито и с горечью подумала Махит. – Посмотри, как мне доверяет Тейкскалаан. Конечно, она пока не император, но всегда есть куда стремиться».

Она чувствовала, что делает ему больно, чувствовала это по той пустоте, что обосновалась в ее груди, по боли, причиненной скорбью, боли такой же опустошительной, как и слезы. Она старалась прогнать чувство сожаления и сожалела, не зная, почему сожалеет: то ли потому, что сделала ему больно, то ли потому, что больно стало и ей. Еще одна вещь, о которой психотерапевт интеграции не предупреждал: соединение двух сердечных болей приводит к неоправданной тяжести самобичевания.