Клава крепко обхватила его руками и обвила ногами, словно боялась отпустить. Она раскрылась перед ним телом и душой, как не раскрывалась полностью, до дна души ни перед кем другим. Она желала его всем своим существом — не сущностью суккубы, а собственным телом и духом, словно ненадолго вернулась к себе прежней, той, что была всю свою жизнь…

— Ой! — вскрикнула она коротко.

Флаф немедленно прекратил толчки, вопросительно заглянул ей в глаза:

— Что-то не так?

Она не удержалась, расхохоталась:

— С тобой у меня постоянно что-то не так!

Он забеспокоился, слез с нее, трясущейся от смеха, внимательно посмотрел и даже потрогал, что там у нее такое произошло. И лицо его вытянулось, когда он поднес к глазам свою руку:

— Ни хрена себе… — пробормотал Флаф.

— Что? — привстала на локтях Клава.

Он показал ей — кровь на подушечках пальцев.

— Ты только что потеряла девственность.

— Да я ж вроде давно не невинная! — не поняла Клава.

— Понимай, как хочешь, а твоя девственная плева порвалась только сейчас, — заявил Флавиан с плохо скрываемой ноткой гордости.

— Почему? У тебя же агрегат меньше, чем у оборотня, не сравнить с щупальцами осьминога и шлангом пони! Я скорее поверю, что у меня там зубы кусачие выросли!

— Ты приняла меня на глубинном уровне и решила подарить мне свою девственность, — стоял на своем Флавиан.

Клава хотела еще что-то сказать, привести новые аргументы против этой нелепости. Но он взял ее за руку и поцеловал в костяшки на тыльной стороне ладони. А потом перевернул и коснулся губами запястья с венками. А потом уткнулся в сгиб локтя… А потом уже Клава плохо соображала, так как сама накинулась на него, придавила к кровати, оседлала — и наконец-то довела дело до конца, выжав из своего инкуба все причитающиеся соки.

Потом они долго лежали в молчании, тесно обнявшись, и это было, пожалуй, даже лучше, чем секс.

На тумбочке завибрировал коммуникатор Флавиана, запиликал сигналом входящего вызова. Инкуб дернулся было, но замер, точно боясь вырваться из рук Клавы.

— Не будешь отвечать? — удивилась она.

— Сирена, — с какой-то обреченностью провала произнес он.