Священник едва успел вскрикнуть. Он все еще был наполовину одуревшим от воздействия Голоса. Он попытался вскочить и отразить меч руками и тут же потерял обе. Выпучив глаза, Фишер уставился на фонтанирующие кровью обрубки, издал единственный стон, полный ужаса и удивления, а затем короткий меч Вонвальта вонзился ему в шею, разрубив позвоночник надвое. Священник ударился о кровать, неуклюже отскочил на нее и, наконец, окровавленной кучей рухнул на пол.

От того, что я ждала подобного конца, мне было не легче его увидеть. Хотя я крепко зажимала себе рот рукой, у меня все же вырвался приглушенный взвизг.

Вонвальт обратился ко мне, не отрывая взгляда от трупа Фишера.

– Хелена, возвращайся в свою комнату. Нам завтра рано выезжать.

* * *

Вонвальт убил обенпатре Фишера через две недели после нападения на Долину Гейл, когда его гнев уже успел остыть. Оглядываясь назад много лет спустя, я ясно вижу, что для Вонвальта это убийство стало поворотной точкой. За одну ночь он не стал плохим человеком и не изменился до неузнаваемости. Но между Долиной и Оссикой прошло достаточно времени, за которое он мог отойти от края пропасти, все осознать и снова встать на сторону сил абсолютного добра. Однако вместо этого внесудебная казнь Фишера закрепила ослабление морального и профессионального кодекса Вонвальта, а также до конца жизни изменила его подход к правосудию – и к тому, что значило быть Правосудием.

Как бы там ни было, со смертью Фишера подходит к концу и первая часть моей повести. Она изменила всех нас и стала кульминацией нашего пребывания в Долине Гейл. Изменила она и меня, ведь я не высказала Вонвальту все, что думала. Также я не упрекнула его и в убийстве Вогта и Бауэра; а ведь Вонвальт, зарубивший их без вердикта присяжных, совершил преступление, пусть даже они и заслуживали смерти. Еще до этого он отрубил голову храмовнику на Хаунерской дороге. Я жалею о том, что не замечала этих признаков раньше – признаков упадка его моральных принципов.

На следующее утро меня разбудили на рассвете. Мы не обсуждали то, что произошло накануне вечером. Я молча позволила отвести себя в конюшню. Вонвальт и сэр Радомир были уже собраны и сидели верхом, а Брессинджер лежал в повозке, все еще наполовину одуревший от боли и вина.

– Мы направляемся в Сову, – без предисловий сказал мне Вонвальт. – Ты едешь? Решай быстро.

Я кивнула. Мне было нечего сказать – точнее, мне хотелось сказать слишком много. Я оседлала свою лошадь, и вскоре мы уже отправились в путь. Через две недели должен был наступить месяц Сорпен и первый день весны, ставший для всех нас новым, хотя и не очень счастливым началом.