Потом в самый неподходящий момент нарисовался ее знакомый декоратор-американец. Ему посчастливилось получить заказ у какой-то звезды телесериалов и нужно было срочно обставить тому квартиру на Манхэттене. Этот тип звонил и писал, присылал ей инструкции какие именно антикварные штуковины ему нужно найти. Этот имбецил америкос, без единого проблеска таланта, но с самоуверенностью гения, считал, что имеет полное право отнимать время у моей девочки. Я просил ее плюнуть на все и послать американца, хотя бы до тех пор, пока не откроется выставка, но Саша, добрая душа отвечала, что не может отказать, потому что он, во-первых, ее давний приятель, а, во-вторых, если она ему откажет, то и он ей тоже откажет когда-нибудь. Уверяла, что все успевает. Саша добросовестно гоняла на Марше о Пюс, пока не собрала этому придурку "посылочку" из нескольких контейнеров. Хорошо хоть отправкой занималась отдельная служба. Но это не все, что меня раздражало. Я видел, как каждый день после работы она торопилась домой и тут уже ничего не могло ее остановить. Она выскакивала из "Парижских Кошек", как ошпаренная. Сначала мне казалось, что она опять завела себе кого-то. Были даже подозрения, что помирилась с Д’Иссеньи, что вообще-то было маловероятно. Потом я уже просто не знал, что думать и решил за ней проследить. Наблюдения меня успокоили. После работы она ехала прямиком к себе и больше никуда из дома не выходила, но свет в ее окнах горел до глубокой ночи, а утром она подхватывалась на очень раннюю пробежку. Просто не представляю, как такой ритм жизни можно выдержать!

А вообще, она очень, ну, ооочень изменилась. Когда я только с ней познакомился, это была нежная нимфа, трепетная и беззащитная, теперь же эта была деловая парижанка, хваткая, смелая, резкая. Еще не вполне Марго Юсупова, но уже близко. И я не могу сказать, что эти перемены мне нравились. Мой идеал — это все-таки хрупкая фиалка, которая ищет моей поддержки во всем и смотрит на меня глазами беззащитного котенка, а Александра стала походить на дикую кошку, готовую из расслабленного ласкового состояния мгновенно перейти в атаку и царапаться. А ее глаза, меняющие свой цвет с желто-зеленого на темный и грозный, все чаще смотрели строго и оценивающе. Такие вот перемены происходили не только в моей жизни, что-то творилось и с девушкой, в которую я был влюблен.

В тот день, последний день февраля, я приехал в "Парижские Кошки" пораньше, привез последнюю работу, красивый парадный портрет Люка и Дени, сашиных друзей. Белокурый, с нежным, как у девушки лицом, Люк сидит в старинном кресле с высокой спинкой, его он специально привез в мастерскую для работы, а потом оставил, сказав, что это его вклад в мою обстановку, а черноволосый брутальный Дени стоит рядом. Он наклонился над Люком и улыбается, показывая на своего друга цветком пиона, китайским символом вечной любви. Про себя я называл картину "Декларация чувств". Друзья, когда увидели эту работу завершенной, пришли в полный восторг, Люк бросился на шею Дени и завопил, что он его обожает, а потом они оба бросились на меня.