– Вот такие ритмы мы хотели обрушить на бледнозадых, – сказал Норман.

– Нет, – возразил Элиу. – Сложные ритмы вроде этого европейцы отобрали у нас вместе с остальной племенной культурой. А джазовые ритмы взяты из военных маршей и французских танцев. И современные ритмы тоже из Европы: пять-четыре – из Венгрии, семь-четыре – из Греции, а остальные – с Балкан. Даже среди инструментов, которые они натурализовали у себя на Западе, чаще встретишь индийский ситар, чем кору.

– А что такое, черт побери, кора?

– Половинка тыквы, на которую в качестве резонатора натянут кусочек кожи, а поверх него – веером струны с подвешенными к ним кусочками металла. Им полагается на определенных частотах вибрировать. Кору можно услышать и здесь, но ее родина дальше к востоку. Лучше всего на ней и по сей день, как и в прошлые времена, играют суданцы.

– Ты выяснил, кто твои африканские предки? – поинтересовался вдруг Элиу. – Кажется, ты говорил, что собираешься это сделать.

– Времени не хватило, – пробормотал Норман. Но на людей вокруг поглядел с внезапным интересом, думая: Может, кто-то здесь мои родственники; отсюда ведь вывезли множество рабов.

– Так по виду не определишь, – сказал Элиу. – Ты можешь отличить ибо от йоруба, ашанти от мандиго?

Норман покачал головой.

– А это вообще возможно?

– Есть определенные характерные черты, как и у уроженцев Европы. Но ведь встречаются черноволосые шведы и испанцы-блондины, а тут нет даже таких очевидных признаков.

– Наш рейс объявили, – сказал Элиу и двинулся вперед, когда, скрипя на старых петлях, расползлись в стороны двери.

Во время перелета в Порт-Мей мужчина с музыкальным инструментом из палки, старого деревянного ящичка и обрезков металла, настроенных на пентатонный звукоряд, завел песню с подвываниями. Норман и его спутники, за исключением Элиу, почувствовали себя неловко, но всем остальным импровизированная музыка понравилась, и они стали подтягивать.

– Он шинка, – объяснил Элиу. – Из Порт-Мея. Рассказывает, как он рад, что возвращается домой, побывав в Аккре.