Единственным недовольным выступал Кей. Шутник горько, напоказ плакался о сломанном носе, который ему, между прочим, уже вправила Акира, и злонамеренно загубленной мстительной и злобной мной «несравненной красоте». В общем, ничего нового. Но посидели неплохо. «Моя злобность» исполнила ряд песен прошлого мира, переведённых на имперский язык (и уже исполнявшихся, и новых), в деталях рассказала о достопримечательностях Дворца, о Будо, об Императоре, о Сайкю — и в целом наговорилась за всё пропущенное время.

Как итог, удалось хорошенько расслабиться и поднять себе настроение, заодно более-менее выправив отношение к своей персоне, кое без влияния Натала стало уходить куда-то не туда. Кей, который по задумке должен был стать моим «заместителем по связям с общественностью», возложенных надежд не оправдал. Не потому, что не смог или забыл, а потому, что нагло на эти обязанности забил. Видите ли, смешная шутка у него получилась: Куроме-офицерша, блин! Сразу развеять дурацкие мысли в головах ребят или предупредить меня? Пф! Гораздо веселее дождаться, пока «наша самая злобная младшая сестрёнка сама всё увидит»!

У-у, вредитель!

Самое печальное, что штатный юморист, страдающий лёгкой формой социопатии, с трудом понимал, почему вообще ему сломали нос и грозят добавкой. «А что плохого-то? Мы же дома, какой вред от маленького розыгрыша твоего командирства?» Так как физическое воздействие на этом латентном мазохисте малополезно, пришлось играть на тщеславии и лени, угрожая выгнать из замов и ограничить участие в боевых выходах, нагрузив вместо них нелюбимой бумажной работой. Раз у Кея «Великолепного» нет собственного понимания момента — пусть выполняет приказы, для чего была проведена дополнительная беседа уже с Акирой. При ней не забалует!

Всё-таки социально-организационная работа с людьми — это не моё: могу, но не люблю, да и результат выходит… средний.

Но куда деваться? Как раз тот случай, когда если не я, то никто.

* * *

Мужчина вышел из больницы и подставил лицо под падающий сверху снег. Снежинки беспечно опускались на растрёпанные волосы, поросшее короткой щетиной щёки и ресницы потухших глаз, в уголках которых давно поселились морщинки застарелой горечи. Завершившие свой последний полёт фигурные кусочки невесомого льда таяли на его лице, обращаясь каплями влаги, которые смешивались со слезами и стекали вниз на воротник побитого молью и временем старого пальто.

Только что в дешёвой столичной больнице умер его сын, маленький Трой…

В душе, в общем-то, достаточно молодого, только недавно отметившего тридцатилетие человека царили боль и апатия.