– А для себя-то у нас хоть что-нибудь осталось? – поинтересовался Адриан. Казалось, его вопрос не сразу расслышали.
– Они заменили наши запасы какой-то дрянью, – откликнулся наконец Саймон.
– Ну да, я знаю, но хоть где-то что-то должно же было остаться?
– У меня есть немного. При звуке надменного голоса Джениссы Кларк Адриан напрягся, но, увидев ее, изо всех сил постарался скрыть свою неприязнь. Она выглядела ужасно – очень бледная, с лиловыми кругами вокруг глаз. Казалось, ее голова вот-вот отвалится, потому что она все время держалась за нее обеими руками. Честно говоря, он удивился, увидев ее. В последний раз ему показалось, что Дженисса мертва, но, должно быть, она просто была без сознания.
Вероятно, это было дело рук Кошмар.
– Я брала немного с собой, когда мы охотились на Акацию, – сказала она, вынимая из кобуры пистолет. – Один дротик остался.
Адриан хотел хотя бы притвориться, что благодарен, но уже продумывал отговорки на случай, если Дженисса будет настаивать на участии в рискованной операции, которую он сейчас продумывал.
К его удивлению, Дженисса протянула ему пистолет рукоятью вперед.
– Можешь взять, – ворчливо буркнула она. – Я закончила играть в героев и злодеев. На этот раз окончательно. Отступники того не стоят.
Взяв пистолет, он смотрел, как она уходит, пытаясь держать голову высоко и спину прямо, но движения были скованными и судорожными. Открыв магазин пистолета, Адриан увидел внутри одинокий дротик, заполненный зеленой жидкостью.
– Ого, – сказал Оскар. – Чувствую, некий мститель выходит на тропу войны.
Адриан взглянул на него почти злобно – это был явно не самый удачный момент, чтобы напоминать его родителям о том, что их расстраивало.
– Мы можем победить Аса Анархию только либо вернув шлем, либо нейтрализовав его.
– Для этого, – сказал Хью, – нам нужно попасть в собор. А я уже говорил, что из-за этого пустыря…
– Они заметят наше приближение, – подхватил Адриан. – Но я знаю другой путь.
Глава тридцать восьмая
Глава тридцать восьмая
На колокольне собора воцарилась тишина. Нове она показалась почти такой же оглушительной, как смолкший колокольный звон. Ее бунт, хотя он и выразился в одном-единственном простом слове, эхом отражался от бронзы и дерева.