– П-последняя глава нашей хроники… – охнул Ледор, тоже отодвигая воротник и пытаясь отдышаться. Корни под его кожей трепетали и бугрились, обычно верные ноги кудесника заплетались. Он неуклюже повалился на Аобрана, который только слабо отозвался:

– Дайте выйти из клетки!

– Беда… бедой пахнет в воздухе, – цеплялась за стены Офелиса, стремясь смыть копоть «грибницы», но мерзкая гниль тянулась и к ней.

– Мы остались последними в своем уме на этом дирижабле? – ужаснулась Чигуса, хватаясь за руку Адхи, пока спутники и команда впадали в безумие. – И слышишь скрежет… кто-то лезет! Это уже не линии!

– Сюда никто не войдет! Даже если мы останемся последними, – уверенно возвестил Адхи, но сам едва держался на краю паники и полнейшей растерянности. Когда все взрослые оказались беззащитны и слепы, на бой приходилось подниматься детям. И роли менялись больной круговертью, падали смыслы, стирались слова. Хотелось лишь найти исток белых линий и не пустить зло, таящее за стенающей обшивкой.

– Никто не войдет! – твердила Чигуса, посылая угрозы незримым врагам. – Только мы все это видим. Эти секретные карты.

– Дым… на небе. На земле тоже дым. Дым в моем сердце. И я умру молодым! – смеялся, хватаясь за голову, старший помощник, жутко тараща водянистые глаза. – Успею, в самый раз.

– Ты уже немолодой, – фыркнула на него Чигуса, почти с наслаждением отпихивая бесполезную тушу сварливого подручного капитана. Не спасли его перекачанные мышцы и широченные плечи, не предотвратили вторжение черных линий.

– В небесах нет с небес вестей, – в отчаянии всхлипнул Адхи, бессильно опускаясь на колени и стеная: – Белый Дракон! Где же ты?! Где ты на своей «дурной луне»?

– Поднимайся, слабак! – взвилась Чигуса, тряся за плечи и выводя из ступора. – Здесь есть ты и я! И мы должны не дать этой махине разбиться, иначе и правда это последняя страница нашей хроники. И Ледор и Аобран не закончат свои мемуары, Лесита не расскажет о моем дедушке, Офелиса не научит новым заклинаниям, а ты не спасешь своего брата!

Про мемуары раньше слышать не приходилось, хотя друзья и впрямь вели какие-то записи. А вот напоминание о Даде отрезвило и заставило вскочить с колен, к которым уже подползали мерзкие щупальца. Атаковал ли Марквин или наползала иная угроза, но предстояло отразить ее, очистить сам воздух от непроглядного леса едкой темноты. В голове взрывались туманящие ясность ума гадкие голоса, сотни шепотков, искажающих реальность, давящих на грудь.

Но вскоре боль стихла, вместо нее начали прорываться яркие образы, сладостные посулы: то ему показывали огромную юрту, сплошь уставленную золотыми блюдами и кувшинами, то обещали великолепные пластинчатые доспехи, горящие искусной выделкой на панцире.