– А рецепторы боли у него есть?

– Есть.

– Получается, он способен страдать?

Принцесса была озадачена. Зугард украдкой ухмыльнулся.

– Послушайте, – произнесла, наконец, Визулинда, – и как это вы, весь такой брутальный, поднимаете вопрос о страданиях каких-то искусственных существ?

– А как это вы, вся такая моральная, не задумывались о них раньше?

Разумеется, она задумывалась. И Зугард указал ей на то, о чём вовсе не хотелось рассуждать. Стояла уже почти ночь. Споры с принцессой были увлекательны; полковник чувствовал, что «зацепил» её своим обаянием. Однако хорошего понемножку: оба понимали, что свидание нужно закончить на «правильной» ноте.

– Вы очень интересный собеседник, – сказала Визулинда, провожая гостя.

– Вы тоже, Ваше Высочество, – ответил тот. – И вы действительно увлечены своей работой.

– Что правда то правда, – улыбнулась принцесса. – Знаете, вы открыли мне глаза на многие вещи. Например, я всегда считала, что консервативные мужчины – абсолютное зло… А теперь понимаю, что они попросту боятся.

– Лично я абсолютное зло, не сомневайтесь!

– Ну, вы-то понятно.

– А пойдёмте завтра ночью во Светящийся парк?

Несколько секунд Визулинда внимательно смотрела Зугарду в глаза, как бы раздумывая.

– А пойдёмте, – ответила она.

– Вас не напугали мои консервативные суждения?

– Они меня смутили. Но вы не конченый шовинист. Вы не безнадёжны.

Зугард почти не спал; сердце его ликовало. После разговора с принцессой он влюбился ещё крепче. Когда полковник прибыл на службу, он внезапно узнал о том, что Альдагор собрался в отставку. Это было хорошо и плохо одновременно. С одной стороны, Зугард мог попасть в немилость к новому главнокомандующему, но с другой… С другой стороны, между ним и Визулиндой оставалось ещё меньше препятствий.

Вышло так, что Зугард поехал обедать вместе с Альдагором и его свитой. Обсуждали нового императора. Кто-то из старших офицеров оговорился, будто Его Величество уделяет государственным делам слишком мало времени.

– Думаю, это проныра Харальдюф так плохо влияет на Брандомонда, – сказал Альдагор. – Все эти изящные искусства – сплошная содомия. Разве может настоящий мужчина всерьёз увлекаться подобным?