Встал я и пошел есть яичницу. Пока не остыла.

Сегодня ходил в поликлинику, продлил больничный.

Диагноз на две строчки и ничего толком не понять с моим средним специальным. Уходить из дома было страшно, признаюсь. Все убрал с кухонного стола, посуду помыл. По комнатам прошелся, проверил кладовую – да нет, сумка, тапочки домашние, халат – все здесь. Точно все здесь. Убрано.

В поликлинике три часа пробыл. Как-то небыстро все. Плоские медсестры, из-под белых халатов которых торчат теплые кофты, люди на скамейках, люди, стоящие у стен, люди, суетливо идущие по коридорам. Для меня – ад. И как от них всех увернуться, понятия не имею. Врач, слава Богу, меня почти не касался. Что-то спрашивал, я ему что-то отвечал. Больничный подписал, на меня смотрел с сомнением. Предложил в больнице полежать, но я отказался. Скоро мамины сорок дней, куда мне в больницу?

Подхожу к дому и по привычке смотрю в свои окна со двора: горит ли свет? Мама всегда зажигает во всех комнатах и бросает, хотя ей не нужен. Привычка, опять же. Иллюминация. Я днем уходил, а сейчас вечер. В ноябре и так темнеет рано, так еще и погода пасмурная. Дождь снова.

Господи…

Горит свет-то! Везде. Во всех комнатах. Даже лифт ждать не стал, на четвертый этаж почти бегом. Сердце опять заметно стучит изнутри и покалывает, но надо спешить. Первый замок. Нижний. Заедает он уже давно, но сейчас быстрее надо, быстрее… Прихожая. Сумка, покачиваясь, на вешалке, на том же крючке.

Вдох. Выдох. Черт бы побрал эту вату в ушах, не слышно же ничего! А там в комнате, точно – говорит кто-то!

Оставляя грязные пятна на полу, побежал в гостиную. Телевизор. Просто телевизор, который я за этот месяц и не включал ни разу. Во весь экран лицо ведущей, а что говорит, я разобрать не могу. Слова сливаются.

Почему-то вспомнил, как мы с мамой ездили в Алушту. Восемьдесят четвертый? Да, кажется так. Нины еще не было. Обтесанная морем галька, яркое крымское солнце, казалось, проникающее сквозь крышу и стены, даже когда ты от него прячешься. Теплая пепси-кола. Пляжное многолюдье, уже тогда мне мешавшее наслаждаться жизнью. И единственная отдушина – никого, совсем никого возле старинных смешных пушек со словно раздавленными нечеткими царскими орлами. Горячие, как сковородки, обжигающие ноги даже через шорты, но такие манящие. Стволы залиты свинцом, но это не мешает представлять себя солдатом.

Я понял, что снова плачу. Телевизор вместе с ведущей расплылся перед глазами. Сняв очки, я наощупь нажал кнопку на валявшемся на диване пульте.

Невнятные слова ушли вместе с погасшей картинкой экрана. В ушах шумит, словно море вернулось и монотонно накатывает волны, переворачивая мелкие камушки, пенится, а потом разрешает волне отхлынуть назад. Ненадолго. Вечно.