— Мой тану, вы уверены? Помните, что произошло в прошлый раз? А ведь те чары были намного проще, чем «Пытка совестью»… — певец нервно сглотнул.

— Это приказ.

— Повинуюсь моему тану, — ответил эйуна обречённо.

— Ваше величество, — подала голос Мерини, — может, мы поможем, если, конечно, сиятельный тану не возражает против объединения силы его одарённого с силой одарённых народа амелуту? Я могу наложить «Ясность разума». Это позволит дольше сохранять контроль. Длани Хараны могут помочь поддержать работу сердца чаропевца в естественном ритме, а Голос и Длань Рити попробуют уберечь потоки волшебства от всплесков. Всё придётся делать крайне осторожно, учитывая уровень неустойчивости последователей Лайоли, но это даст хоть какую-то уверенность, что всё пройдёт хорошо.

Глаза певца на это предложение засветились искренней благодарностью, и он умоляюще уставился на своего повелителя. Тану согласно кивнул, король тоже дал добро. Одарённые, сбившись в кружок, некоторое время переговаривались на одном им понятном языке, утрясая детали, потом попросили всех разойтись подальше. Эту просьбу не стали игнорировать даже монархи, оставив свои почётные места и отойдя к самой дальней стенке. Шукар остался в центре зала. Рядом с ним, во избежание попыток подсудимого сбежать от магического допроса, поставили двух совсем молодых стражников, которых Мерини выбрала лично. Шукар практически падал им на руки.

Певец встал перед ним на некотором расстоянии, настраивая инструмент. Остальные одарённые расположились полукругом, и пока он крутил колки, создали прозрачный, изредка поблёскивающий цветными бликами кокон, полностью укутавший музыканта.

Он запел.

Иру словно ударило порывом ветра прямо в грудь, и она рефлекторно сделала шаг назад, опираясь на стенку. Перед глазами поплыла муть, пропала чёткость зрения, а слух обострился донельзя. Она не могла рассмотреть остальных зрителей, хотя бы потому, что центром её мира в данный момент был исполнитель, но чувствовала, что у них такие же проблемы, как и у неё.

Пение на площади было блёклой тенью того, что происходило сейчас. На совершенно непонятном, и скорее всего, родном языке эйуна звучала песня. Певец просто изумительно пел сам по себе, но неизвестная сила, наполнившая воздух вокруг, превращала слова и музыку в оружие. Сердце сбивалось с ритма вслед за малейшими изменениями мелодии. «Хорошо, что убрали стариков… с такой аритмией и на тот свет отъехать недолго», — мелькнула мысль, и что-то вокруг отозвалось усмешкой, словно сила была сама по себе живой и прекрасно слышала её внутреннюю речь. Пальцы музыканта бегали всё быстрее, маги вспотели, удерживая кокон, голос становился всё более нечеловечным, умудряясь при этом оставаться красивым.