Пусть те, которые слушают Тебя и работают на Тебя, всё больше пребывают в тенётах безумия, всё больше теряют контроль над своими мыслями и чувствами.

Осыпай их подачками. Представляй эти подачки как великие благодеяния.

Помни!

Из пропасти непонимания, из пропасти безумия есть один лишь выход.

И его укажешь Ты!

Пусть вместе с тобой из десяти останется один.

Пусть вместе с тобой из двадцати останется два.

Из ста останется двадцать пять.

Из тысячи — триста.

Из ста тысяч — половина.

Из миллиона — все!.."

В дверь осторожненько постучали.

— Господин генерал! К вам, вне очереди на прием просится отец Салаим… или майор… генерал…

— Пусть заползают все трое, — буркнул Даурадес.

Он опустился в кресло и потёр ладонями лицо. Что это, в конце концов, за вездесущий Салаим? и какого, собственно, Курады он не даёт мне покоя? Пенка на навозной жиже… Всё равно раздавим, с ожесточением подумал он. Раздавить всю эту сволочь, а там — посмотрим, как и что нам следует наладить в Тагр-Коссе…

Сегодня, в ночь перед парадом, ему приснился неприятный сон. Как будто он, бреясь, нечаянно соскоблил себе не только щетину, но и усы. На него из зеркала, ухмыляясь, глянуло откровенно молодое и голое, мальчишеское лицо. И всё оно было окутано почему-то то ли огнем, то ли каким-то иным сиянием. Проснувшись, он внимательно изучил в зеркале свою физиономию. Здесь всё было в порядке: и усы, и начинающая отливать серебром щетина на ввалившихся щеках, и мешки под горящими немым укором глазами. А ведь мне всего тридцать семь, подумал он.

Столько же, сколько войне.

В последнее время у него стало побаливать сердце. Как там это называется по-научному… Впрочем, инта каммарас, кому и почему до этого может быть дело? Есть Маркон Даурадес, Маркон Стальная Лапа, Разрушитель, деспот и узурпатор, царь и бог, и кому какое дело до того, что колотится под его драгунской курткой…

— Простите, я могу войти?