– Не страшно, – сказал я, посмотрел вверх, на дно камеры. Над нами лежал Володя, и мне предстояло попрощаться с ним сейчас. Дальше откладывать было нельзя – тело увезут в Москву. Я не увижу.

И я расплакался по-настоящему, чистыми, обычными, стандартными слезами. Я расплакался, потому что скучал, потому что дружил, потому что расставался.

Я прижимал к себе Борю и сквозь слезы ему говорил:

– Ты тоже должен плакать.

Не знаю, сколько раз я это сказал и помогли ли мои слова, но Боря заплакал. Он больше не кровоточил. Мы сидели, обнявшись, перемазанные странной черной кровью, и беззвучно плакали.

Я очень крепко обнимал Борю, может быть, ему было больно. Но я хотел, чтобы он знал, что я его не оставлю вот так.

Говорят, слезы очищают душу. Это не просто метафора – со слезами выходит гормон стресса, кортизол.

Мне стало чуточку, но легче. Будто я тащил большой и тяжелый рюкзак, а теперь из него убрали, например, эмалированную чашку.

Все остальное осталось и было тяжелым.

Но чашку я уже не должен нести.

Не знаю, сколько мы просидели вот так. В конце концов Андрюша, очень грустный, но с сухими глазами, подошел к нам и сказал, что нужно идти.

За окном стало уже совсем светло.

Обычно на вещи легче глядеть в утреннем свете, но не на все.

Мы с Борей и даже Андрюша, который взял нас за руки, все перемазались кровью, а Володя был такой чистый-чистый и белый.

А если бы раньше у Бори пошла носом кровь, Володя первый бы бросился к нему на помощь.

Это равнодушие тела в камере, его неподвижность, отсутствие всякого порыва утешить брата, окончательно убедили меня в том, что Володя мертв.

Мертвый не поможет живому.

Не встанет, чтобы его утешить, не приласкает.

В мертвом нет любви к тому, кого он любил при жизни.

Он пустой.