Я не знал, как мне забрать Борю от Володи, но, кажется, он тоже что-то понял (может быть, что-то совсем другое). Он взглянул на брата еще раз, а потом пошел к окну.

– Нормально, – сказал он, взглянув вниз. – Прыгать можно.

Боря забрался на подоконник, легко и ловко побалансировал на нем, а потом спрыгнул вниз. На белом подоконнике остались красные следы.

Андрюша сказал:

– Вот это работники испугаются. Выглядит очень жутко.

– Камера, – сказал я. – Надо ее закрыть.

Я знал, что это должны сделать мы с Андрюшей, не Боря. Еще я знал, что он не ждет нас и нам придется возвращаться одним и если что все шишки достанутся нам.

Но я был готов.

Мы с Андрюшей еще раз взглянули на Володю, но теперь я будто бы совсем не ассоциировал это тело с моим дорогим товарищем.

Я помнил его живым и не хотел помнить мертвым.

Мы закрыли камеру, и я почувствовал, словно где-то погас свет. Будто бы в моем мозгу существовали маленькие комнатки и одну из них только что покинули навсегда, не забыв перед отъездом выключить электричество.

Что-то во мне погасло. Я сказал:

– Давай я первый, вдруг все-таки опасно прыгать, я посмотрю.

– Хорошо, – сказал Андрюша.

Оказалось, Боря нас все-таки ждал. Он курил у старой липы, сигарета вся была в розовых пятнах.

Я сказал:

– Надо идти домой.

Боря молча развернулся и пошел вперед.

Вся кровь, конечно, смылась водой, но мне и сейчас кажется, что руки, лицо и шея ею стянуты.

Надеюсь, это пройдет.