– Да не ной ты, – сказал Боря. – Смотреть противно.

Я выдохнул.

– Боря? Боря?

– Да тут я.

Я хотел повернуть голову на голос, но Боря сказал:

– Нет!

Я замер.

– Андрюша? – спросил я. – Ты еще спишь?

– Нет, – сказал Андрюша. Его голос был даже более тусклым, чем обычно, в нем не было ни слез, ни паники, ни злости.

Я посмотрел на Андрюшу. Его руки были на месте, но у него не было ног. В красное мясо, оставшееся на срезе, тоже проникали металлические трубки, крепившиеся к ошейнику. Эти трубки были длиннее, чем те, что соединили с ошейником мои раны, а потому образовывали над Андрюшей странную, почти архитектурную конструкцию.

– Больно? – спросил я Андрюшу.

– Нет, – сказал он тем же бесцветным голосом. – А тебе?

– И мне не больно, – сказал я. – Совсем ничего не чувствую.

Мне стало стыдно, захотелось утереть слезы, но я не мог.

Боря сказал:

– Да закройте свои хлебальники уже! Дайте почилить.

Он засмеялся, я все-таки обернулся к нему и увидел, что у Бори нет ни руки, ни ног. К нему не шли никакие трубки, его кушетка была мокрой от крови, а вот пол под ней – совершенно чистым. Кровь, попадавшая на него, исчезала в холодном блеске.

Боря сказал:

– Не смотри на меня!

Я тут же отвернулся, но все-таки я успел запомнить (наверное, навсегда) окровавленные обрубки вместо его рук и ног, его бледное, искаженное страхом лицо, быстро вздымающуюся грудь.