– Нет, не смотри на меня! Отвернись!

Однако мне показалось, что обрубки Бориных рук и ног стали длиннее, чем были в первый раз, когда я их увидел.

Я сказал:

– А я обещал девочкам все рассказать.

– Не сто́ит, – сказал Боря.

– А мне кажется, надо рассказать, – сказал Андрюша. – Лучше уж пусть они знают. Так они подготовятся к этой мысли.

Я снова задрожал, вспомнив о том, что у меня нет рук. Надо же, такое странное знание, я почти каждую секунду о нем забывал, и каждую секунду оно било меня заново, так же больно и кроваво.

– Как думаете, сколько времени это займет? – спросил Андрюша.

– Да черт его знает, – сказал Боря. – Ну терпи, дрочер.

Он громко засмеялся, его смех в этом озаренном безжалостным светом помещении казался жутким, страшно неуместным, тревожным, крайне абсурдным.

Отсмеявшись, он сказал:

– На самом деле, дрочер, тебе и терпеть-то не надо. Вот отхватили бы тебе руки, как Жданову…

И снова Боря засмеялся, а потом замолчал.

Мы молчали так долго, что я смог слышать наше дыхание: быстрое, шипящее – Борино, быстрое, прерывистое – Андрюшино, быстрое, со слезным присвистом – мое.

Какое же долгое молчание и какое невыносимое, но я не мог его нарушить, сам не знаю почему. Когда меня охватила совсем уж глупая и недостойная паника, Андрюша вдруг сказал:

– А вы помните страшную историю?

– Только этого сейчас не хватало, – сказал Боря.

– Самую глупую, – сказал Андрюша. – Ту, которая никому не нравилась.

– Они у тебя все такие, – сказал Боря.

– Арлен, а ты помнишь?