– Зато ты талантливый, – сказал я. – Не всем быть академиками, но в мире много других прекрасных вещей.

– Да, – сказал Ванечка. – В мире их много. Нравятся рисунки мои?

– Очень.

– И моя семья тебе нравится?

– Замечательная семья. А почему ты спрашиваешь?

– Так.

Он мне улыбнулся, быстро показал зубы, совершенно как ласковая собака, широко открыв рот. Потом вздохнул, резко дернул на себя кусок мяса, пронзив его лезвием шампура.

– Руки пахнут уксусом, – сказал Ванечка. – Целый день думаю: ой, что будет, что будет.

– А что будет?

– А я не знаю. Просто думаю: ой, что будет, что будет.

– Такое бывает, – сказал я. – Когда просто нервничаешь без причины. Может, погода испортится. Со мной такое случается перед переменой погоды.

– Так нравится, что ты говоришь, как радио.

Я смотрел на его бледные, мокрые от маринада руки, они двигались быстро и резво. Вдруг Ванечка сказал:

– Мы сейчас с тобой очень надолго попрощаемся.

Голос его в этот момент был грустным, почти нормальным. Я смотрел на него во все глаза. Мне вдруг стало страшно, что Ванечка умрет прямо сейчас. Я вспомнил все ужасные истории о дурачках, которые больны не только ментально, но и физически, об их слабых сердцах и ранних смертях.

– Почему? – спросил я. – С чего ты взял?

Ванечка сказал:

– Я не знаю. Просто я это сейчас понял.

Мир вокруг нас вдруг как бы замер. Взрослые разводили огонь, дети столпились вокруг него, словно впервые в жизни увидели такое чудо, а мы с Ванечкой сидели на поваленном дереве и возились с этим мясом, которое мне вдруг опротивело.

Сумерки стали совсем уж синие. Французы так их и называют – синий час.