– Я не переживаю.

– А вот ты и переживаешь, я знаю. Я все вижу.

Я согласился с ним, главным образом потому, что Ванечка очень упрямый. А он вдруг сказал:

– Очень я стал к тебе привязан и к другим. Я ко всем привязался. Как ручной.

– А ты не ручной? – спросил я.

– Я дикий. У-у-у-у.

– Я знаю. Я видел нечто вроде сна о тебе.

– А ты не спрашивал никогда, почему я так с Володей смог.

Что же я мог сказать ему? Что не уверен, будто это сделал Ванечка? Что у Ванечки неоткуда взяться таким странным умениями, с его-то холодным лбом и глупой головой?

Но я не хотел его обижать. Ванечка искренне верил в то, что он нам помог, в то, что хоть в малой степени излечил нашу рану. Я всегда за честность обеими руками, честность, я считаю, лучшая политика. Но в этом случае мне показалось, что промолчать будет вернее.

– Нет, – сказал Ванечка. – Не веришь.

Ситуацию Ванечка прокомментировал очень точно, как это с ним часто случалось.

Я сказал:

– Ты же знаешь, я скептик.

– А я не помню, кто скептик. Кто такой?

– Тот, кто вечно во всем сомневается. Вообще-то, чтобы объяснить, что такое скептик по-настоящему, следует начать с Декарта…

– Нет, – сказал Ванечка, и я замолчал.

– Ты прав, я вряд ли объясню хорошо.

– Алеша все время такое говорит, не хочу слушать. Ты не такой умный, как мой брат. Но в другом всяком ты все-таки хороший.

– Спасибо, Ванечка.