Точно так же, как я когда-то, будучи еще совсем малышом, вцепился в горло Боре. Я закричал, больше от неожиданности, а Ванечка вылез из-под меня, ударил меня ногой в лицо, и все обожгло кровью.

– Нет! Не пойду! Никуда с тобой не пойду!

Все перед глазами стало светлее, как оно часто и бывает в такие моменты, замерло в адреналиновой вспышке. Я поймал его за ногу, с силой потянул на себя, и Ванечка проехался по земле, захрустели сухие веточки.

Ванечка завопил, и в этом вопле мне все было совсем незнакомо.

– Арлен! Арлен! Арлен!

Я же предпочел не тратить время и дыхание на разговоры. Если я ошибаюсь, ему ничего не будет, подумал я, и это неожиданно оказалась обычная, разумная и человечная мысль, не такая механическая, как все предыдущие.

Но все-таки в глубине души я знал, что не ошибаюсь. Я это чувствовал всем собой, я это видел, я это слышал.

Сейчас я осознаю, как чудовищно было хватать его за ногу, лежа на грязной земле, тянуть за собой, думать о том, как покрепче схватить, как обездвижить. Сейчас мне это и понятно, и больно. А тогда все было странным, неясным и в то же время совершенно простым.

Моя мама (да, наверное, так говорят многие мамы) всегда утверждала, что нет слова «хочу», есть слово «надо».

Я ни секунды не хотел этого: пугать, делать больно. Но я знал, что так нужно поступить ради цели большей, чем я, чем то, что я думаю, чувствую или хочу.

А поэтому все было легко. Словно передаешь управление собой автопилоту.

Ванечка резко развернулся, в руке у него был зажат камень. Он ударил меня по руке с такой силой, что мои пальцы онемели, и боли я почти не почувствовал, однако они разжались сами собой, и я увидел лопнувшую кожу, неестественный их изгиб.

Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет – еще одна народная мудрость. Впрочем, я его совсем не осуждаю, и мне уж жаловаться не на что. Следующий удар камня пришелся мне в висок.

Мир стал темнее, а затем почти совсем погас, Ванечка вскочил на ноги.

Я попытался подняться хотя бы на четвереньки, но упал. Все, что я еще видел (темные тени, движение), кружилось и рушилось. Но не мог же я в самом деле сдаться. Сдаваться никак нельзя. Даже если кажется, что ничего не получится, пытаться все равно надо, потому что у нас ничего нет, кроме этих попыток.

Я поднялся на четвереньки, сделал пару шагов, зрение стало чуть яснее. Ванечка отчего-то прихрамывал (не мог же я так сильно его схватить?). Меня хватило только на то, чтобы сделать пару шагов вот так, на четвереньках, а потом я снова упал.

Ванечка сказал:

– Прости, Арлен! Ну очень уж ты дрессированный!