Я кинулся к нему, но потерял контроль над плотью, и Ванечка, грязный, со ртом, полным крови, весь в царапинах, бросился бежать.

А потом вдруг случилась очень странная вещь – он забрался на дерево. Так быстро, так ловко, с нечеловеческой силой отбивая слабые ветки, от которых отталкивался. Раздавался пронзительный хруст, и ветки летели вниз. Одна из них рухнула прямо на меня, я упал, ощущая сильнейшую боль в плече. Но я знал, что теперь эта боль временная, не важная, совсем уж глупая. Ванечка замер на последней ветви, способной выдержать его вес, почти у самой вершины.

– Но ты же сам говорил, что ты человек! – сказал он обиженно.

Я и в самом деле такое говорил. Ванечка не должен был этого слышать, но слышал.

Я стоял под искалеченным деревом, запрокинув голову, я не знал, что делать, как забраться к нему.

– Ты страшный! – сказал Ванечка. – У-у-у-у!

А потом он вдруг заплакал. Он расхаживал по длинной ветке со страшной, звериной ловкостью и плакал: до чего плохо совпадающие картинки.

– Ну почему так вышло? Ну почему? Ой, что теперь будет! Что будет!

Я сказал:

– Спускайся!

– Нет! Ты меня утащишь туда! А я туда не хочу! Я там умру!

Я боялся, что плакать он будет так сильно, что сверху на меня закапают слезы, будто теплый и странный дождь. Вероятность такого, конечно, была невелика, но мне стало жутко от одной этой мысли. Ванечка замер, балансируя каким-то чудом, руками он тер глаза по своей ужасной привычке (я всегда говорил ему, что так нельзя делать, есть риск занести инфекцию).

– Я тебя не отпущу! – сказал я. – Можешь убить меня, но я не отпущу!

– А я думал, что мы друзья! Погубишь меня! И маму с папой! И моего брата!

Сердце пропустило удар. Я сказал в отчаянии:

– Так останови меня!

Ванечка закричал в ответ, сквозь слезы, жалобно:

– Я не могу! Я не умею! Не могу!

Он ловко соскользнул вниз, но не упал, сел на ветку и заплакал еще горше.

– Ничего не знаю! Ничего не умею! Глупенький волчок-дурачок! Тупой червяк! Бесполезное насекомое!