Песня льется из-под его рук свободно и звонко, он явно наслаждается своей игрой. Мне тоже нравится, как у него получается. И все-таки я думаю: до чего это плохая идея.

Люди здесь перепуганы: это их планета, а мы – чудовища, привезенные сюда специально для того, чтобы разрушать.

Может, здесь раньше был танцевальный клуб, или театр, или бар, я не очень разбираюсь в местной культуре. Сегодня людям совсем не до праздника, хотя судьба у этой планеты куда более завидная, чем у многих других.

Среди молодых девочек и мальчиков, которым здесь самое место, есть и люди старшего возраста. Быть может, они оказались здесь случайно: прятались или забрели сюда в прострации, которая наступает, когда основная часть представления, как это называет Боря, окончена.

У многих есть ранения. За столиком рядом с моим сидит женщина, из чьей щеки торчит крупный осколок стекла. Она смотрит на сцену, как зачарованная. Шок не дает ей осознать ни боль, ни страх.

Я хочу ей помочь, но она отшатывается от меня, прикрывает осколок ладошкой, словно бы он ей нужен, дорог и необходим.

Если присмотреться, здесь вообще много крови. Я надеюсь, по крайней мере, что трупы уже вынесли.

Боря подбивает в песне последний аккорд, встает и по-клоунски раскланивается.

Его милое, отчаянно симпатичное лицо, залитое кровью, ухоженная прическа, испорченная дырой в черепе, испачканная шинель, блестящие ботинки – до чего кабарешно он выглядит, будто красивый актер после спектакля, в котором его персонаж трагически погибает.

Боря берет бутылку водки, с треском откручивает красную крышечку и делает долгий глоток. Все это, как Боря любит говорить, искренняя игра на экспорт, аврорианская экзотика, архаичная, с земляным привкусом, но в достаточной степени комедийная.

Я вздыхаю. Боря садится на край сцены, хватает торт, по-клоунски перемазавшись кремом, откусывает кусок. На белый крем капает красная кровь. Все это очень похоже на абсурдный сон.

– Товарищи! – говорит Боря, в три укуса закончив с тортом. – Благодарю за теплый прием.

Он вытаскивает из кармана сигарету, самую простую, аврорианскую сигарету, тоже очень архаичную, наклоняется к кому-то в первом ряду, всем телом, с сигаретой в зубах.

– Эй, красотуля, огоньку не найдется?

Ему подкуривают, и Боря, затянувшись, говорит:

– Никогда не привыкну к этим автоматическим переводчикам. Вдруг мои слова сейчас для вас звучат как-то неточно? Вдруг потеряется соль шутки? Не знаю, не знаю, легче, как в старые добрые времена, не понимать друг друга ни хрена.

Сигарету Боря тушит о рану в голове, прямо об обнаженный мозг, раздается шипение, красный окурок летит Боре за спину.