– Дайте ей хлеба. Судя по бедному деревцу вон там, с едой у нее совсем туго, – говорит он под общий хохот.

Имя звучит как проклятие, и хорошо, что оно слетает с ее языка только шепотом:

– Аеси.

Но оно по-прежнему имеет вес, и даже произнесенное вполголоса вызывает слабость в ногах. Соголон падает, и двое солдат кидаются ее поднимать. Она не противится. Один отрывает кусок лепешки, зачерпывает немного чечевицы и протягивает ей. Еда ей от них не нужна, не нужно вообще ничего, но пищу она проглатывает в три жевка, отчего один из солдат кричит, что крокодил свою молодь и то не лопает так быстро. Смех бивака заставляет ее устыдиться, но она сидит на грязи, мысленно выпрашивая еще хоть кусочек. Потрескивание костра возвращает ее ко всем знакомым кухням. Это убаюкивает, и она теряет ход времени; вздрагивает только тогда, когда чувствует на себе взгляд Кеме. Он пристально за ней наблюдает.

– Ты вот это ищешь? – спрашивает он, помахивая ее кинжалом. Тем самым, что выглядит как простая палочка. – Гениальная вещь. А что будет, если я приставлю его к твоему горлу?

Соголон не отвечает. Кеме бросает ей кинжал и отмечает, как она его ловит.

– Даже не глядя, – усмехается он. – Или это игра светотени? Готов поклясться, что нож сам нашел твою руку, а не рука нашла нож.

– У ночи много уловок, – говорит Соголон.

– Метко сказано. Эта поговорка из мест, откуда ты родом?

– Да нет.

– Откуда ты взялась? Что вообще здесь делала?

– Ты спрашиваешь, куда я иду?

– Я спросил не только это.

– Мы с реки Убангта.

– На Убангте никаких племен не живет.

– Я и не говорила, что мы племя. Просто семья.

– Убангта к востоку от этой тропы, но ты-то идешь с запада?

– Разве я сказала, что иду оттуда?

– Ты не сказала вообще ничего.

Соголон втайне лелеет надежду, что это выяснение и перебранка потихоньку пробудят его память.