– Говори, девочка.

– Я… я надеялась, что меня там примут. Монахини Манты.

– «Божественное сестринство», тебя?

– А что я, черт возьми, не годна? – говорит она более запальчиво, чем намеревалась, и его брови вновь сходятся у переносицы.

– Для кого это было, для матери или отца?

– Да.

Кеме смеется:

– В Манту, девочка, просто так не едут и тем более не приглашаются.

– Тогда зачем идешь ты?

– Меня не спрашивай. Я же не монахиня.

Так, решено! Этот Кеме ей тоже ненавистен, хотя улыбка та же самая. Та же проклятущая улыбка, сияющая из той же проклятущей бороды, обнимающей всё тот же твердый подбородок того же распроклятого лица.

– Твой отец, должно быть, тебя лупасил? Или твоя мать?

При дворе Соголон кое-чему научилась. Расскажи о себе немного, но достаточно, и о тебе сложат историю на свой лад. Поэтому на слова Кеме она просто кивает.

– Наверное, ты из тех неугомонных, кому нужна такая жесткая рука.

У Соголон гнев пузырится под кожей, но она успокаивает себя долгим вздохом.

– И вот ты убегаешь в то место, где бабы любят кнуты еще больше, чем твоя мать или отец. Так ты бежишь, чтобы избавиться от него?

– Я бегу избавиться от мужчины, за которого он хочет выдать меня замуж.

– Ты еще отвязнее, чем я думал. Зачем девице бегать от брака? Ты хоть подумала о страданиях, которые ты этим причиняешь своим родителям? Неужели девчонка в рубище не знает, для чего она нужна? Наверное, приданое? Оно было для них неподъемным?

– Что-то многовато вопросов.

– Чтоб лучше знать. Потому что тех, кто мне не открывается, я убиваю.