Отступая, он пятится, не сводя с меня глаз. А добравшись до проулка, кидается бежать без оглядки. Я его не преследую.

С той поры как мы встретились с Олу, проходит две луны, но моих мыслей он не покидает. Более того, занимает в них так много места, что я даже забываю, зачем именно ездила в Таху. В тех мыслях Олу меня не тревожит – скорее, озадачивает, и требуется еще две луны, чтобы понять почему. Сначала мне казалось, это потому, что он всё еще красив и статен, потому что ноша, которую он незримо нес, исчезла с его спины и плеч. Раньше, в королевской ограде, Олу был для меня зияющим знаком вопроса: как-то странно, вот так накрепко забыть свою собственную жену. А жена его, как видно, не забывала, не могла оставить. Эта женщина заставляет меня думать, что память подчас бывает призраком, предлагающим дар, который ты не всегда и хочешь взамен тех вещиц, что у тебя уже есть. Мне было не ясно, отчего столь скорбное обстоятельство вызывает во мне веселье, пока не дошло, что это не веселье, а скорее отрада. Облегчение, что каким-то образом призрак неувядающей памяти торжествует, даже если никто не видит и не понимает его победы. Этот призрак побеждает в снах; вот почему Олу с таким тягуче-сладостным мучением стонал во сне «Йелеза, Йелеза», но утрачивал об этом память, когда просыпался. Кто-то назвал бы это надеждой, упованием. Всего-то пятнышко, ничтожный пятачок, когда отчаяние – безбрежный океан, но, может, именно этот пятачок и есть всё, что тебе нужно. Какой-то камешек в башмаке, который тем не менее ощущается при каждым шаге. И вот кто-то вынул этот пятачок-камешек из воителя Олу, забрав с ним не только его жену и имя, но даже забытую им память. Аеси.

«Соголон, последнее, на что у тебя есть время, – это новая ненависть». Я размышляю об этом, пока не перестаю думать, затем повторяю, пока не устаю повторять, затем напеваю, пока дети не думают, что я спятила, затем уже просто нахмыкиваю. Должно быть, во мне есть какая-то брешь, которая этой ненавистью затыкается, и я заполняю ее бурной деятельностью по дому. Глиняные полы никогда раньше не блестели, но теперь они сияют. Железные щиты уже столько лет никого не отражают, но теперь они как новенькие, и в них можно глядеться. Дети просят козлятинки, и я сама забиваю и разделываю мясо до размера маленьких детских порций.

Старые кровати нуждаются в новом постельном белье, и я седлаю лошадь в Баганду еще до открытия лавок. На заднем дворе среди цветов снует в поисках нектара стайка голодных юмбо, и я открываю на кухне окно, выставляя наружу миску меда, смешанного с водой и забродившими ягодами. Я смотрю, как эти крохи беспечно напиваются и спьяну уже не могут толком летать, и, глядя на их кульбиты и стучание о подоконник, покатываюсь со смеху – ощущение настолько странное и подзабытое, что даже удивительно.