– Не знаю. Я…

– Женщина, сколько раз я должен повторять тебе то, что я говорю? – спрашивает он с львиной усмешкой, и эта усмешка открывает мои глаза шире. Наполовину лев, наполовину мужчина, без одежды, с привставшим членом.

– Даже он перед ночью проявляет ко мне учтивость, – указываю я.

– Учтивость да. Но целомудренность…

Я тянусь к нему, а он ко мне, и на полпути мы соприкасаемся. Утраченное для меня время, когда я в последний раз обхватывала эту его часть и упивалась тем, как она пухнет и набухает в моей ладони. Хотя нет, неправда: времени я не утрачивала – просто у меня его похитило материнство. Получеловек-полулев, он издает что-то среднее между стоном и мурлыканьем. Женщина, которую мы не называем по имени, обычно плакала от отвращения, когда он приходил к ней в таком облике, и сетовала, что от него даже пахнет как от зверюги. Хотя запах – это как раз путь по его карте, и я следую по ней к его губам, за ушами, под мышкой и к золотому лесу сразу над его членом. Мой нос, лоб и даже ухо – я позволяю им приникать к его поросли, чтобы он слышал этот волшебный шорох.

– А вот женщины из Омороро, те берут его между губами и через это услаждают мужчин, – делится он сокровенным.

– Должно быть, потому их и зовут «женщинами с Юга», – говорю я.

Мы прячемся куда-то на задворки, как юноша с девушкой, настолько одержимые близостью соития, что им не до брачных ритуалов, и я чувствую, как его желание разбухает в моей руке. Моя туника взлетает над бедрами, грудью, шеей, и, прежде чем я успеваю сделать вдох, он вонзается в меня.

– Материнство идет тебе на пользу: есть за что ухватить, – мурлычет он, беря меня сзади за груди. Я протягиваю руки ему за спину и хватаю за ягодицы, ритмично поддавая бедрами навстречу его напору. Стремление действовать по-тихому рождает свой шум, и мы сейчас пихаемся так возбужденно, что мне слышна лишь эта наша «тихость».

– Кеме. Кеме! – яростно шепчу я в разгар соития.

Он лишь отдувается.

– Кеме!

– Не сбивай!.. Для тебя ж стараюсь…

– Ты разве не слышишь?

– Слышу одну тебя. Женщина, дети скоро могут выбежать, и тогда лишь богам известно, как…

– Вот именно, что слышишь меня одну. Больше ничего и никого не слыхать, что-то уж больно тихо.

Он замирает. Мы отстраняемся друг от друга. Я поворачиваюсь и вижу, как он смотрит в сторону дома. Теперь он хмурится. Я забыла, каким он может быть быстрым. Он у дверей еще до того, как я захожу во двор. Но дом по-прежнему безмолвствует, что Кеме не на шутку тревожит.

– Матиша! – выкрикивает он, а сам видит, как она выглядывает из-под большого табурета.