На какое-то мгновение распахнутые глаза и отвисшие губы выдают в юнце испуг. Такой взор бывает у умирающего ребенка, до которого дошло, что его песенка вот-вот будет спета. Эта мысль отвлекает меня, что ему как раз и нужно. Он ныряет в сторону, меч падает, а сангомин его ловит и собирается швырнуть, но тут ветер – не ветер – подбрасывает его и запускает в полет через десяток крыш, где гаденыш шлепается оземь словно мокрый мешок.

Между тем корабль уже отчаливает. Один из моряков позже мне говорит, что либо у него глаза наперекосяк, либо это была шалость богов, поскольку он отродясь не видал, чтобы кто-то в прыжке сигал так далеко. Опоздание обойдется мне в место под палубой, где придется ютиться между двумя мачтами.

– Старый тюфяк там уже внизу, – говорит он.

Вы думаете, эта история о мести. А она о божественном порядке добра и процветания и о том, как мы сбиваемся с пути из-за одного злобного выродка, который полагает, что таких вещей в мире существовать не должно, а зиждиться они должны только в нем. Речь идет о недовольстве, зреющем на суше и на море подобно опухоли, что вырастает до багрового коралла, разрывающего женскую грудь. Речь о землях, политых кровью войны, ибо пострадать предстоит еще многим. Это не обо мне, совсем не обо мне. Есть в Омороро мальчик, коему десять и один год, а скоро исполнится десять и два.