– Убить кого? – спрашиваю я.
Все трое смотрят на меня так, будто я должна это знать или того хуже – сказать им об этом.
– А ну ответь, этот гриот рассказывает мне о хвосте, будто я знаю голову? И что это за песенник, который даже не поет и не говорит стихами?
Старик и водяная фея сидят, прильнув друг к другу. Нсака Не Вампи пытливо смотрит мне в глаза, прежде чем подойти.
– Ты пойми, их всех уже больше нет; ушли, все из того дома в Ибику. Твоя дочь, она пережила всех остальных; кто-то бы сказал, что из чистой сварливости, словно наперекор. «Мама говорила, что даже смерть боялась к ней приближаться. А еще говорила, что раньше она летала, правда я ни разу не видела». Ты летаешь? Ох Матиша, Матиша, прабабушка! Она всегда смотрела куда-то вдаль, в какое-то место, которое никто другой не мог узреть. Если мы оказывались у дороги, ведущей на юг, кто-то постоянно должен был ее ухватывать, иначе она начинала по ней идти. Каждый раз, когда солнце садилось на западе, она смотрела на юг. Мама говорила, что она достигла возраста, когда разум ее уже ушел к предкам, даже если голова всё еще здесь, но я так не думала. Я думаю, на юг она смотрела, потому что знала, что кто-то оттуда приближается. Может быть, возвращается обратно.
– А Кеме, когда он?..
– Еще до моего рождения. Знаешь, мать всегда держала нас крепко, даже когда мы стали уже чересчур большими для ее рук. Мне исполнилось десять и один год, прежде чем я поняла, что раньше следом за мной летали голуби. Нет, ты представляешь? Они садились и что-нибудь хватали – зернышко, лоскуток ткани, один раз даже сережку, чтобы отчитаться перед моей матерью. Даже соседи слышали, как мы ругались, когда я узнала об этом. «Ослабь свою хватку, женщина, или еще лучше, отпусти нас совсем!» – так я ей кричала. Но она не могла этого сделать, моя мать. Она не хотела превращаться в Матишу. Бедная прабабушка никогда не переставала ждать мать, которая ее бросила.
– Так они рассказывают эту историю на севере?
– А твоя чем-то отличается?
– Я тебе никакой истории не должна.
– Ты не должна мне ничего. Матиша – да, у нее на тебя оставалась горечь, а мне-то что. Я восхищаюсь тем, что женщина способна поступать с людьми так же, как мужчина: в один прекрасный день просто встала и ушла. Ни тебе барабанов, ни голубей, ни записки, ни словечка, вообще ничего.
– Ты никогда себя не спрашивала, почему Матиша была единственной, кто по мне скучал?
– Других твоих детей я спросить не могла, они же все умерли. Они…
Не знаю, что я ей показываю или что она замечает на моем лице, но ее слова повисают в воздухе. Может, она видит, как я ищу это – ту часть себя, которая слышит, что мои дети мертвы, давно мертвы, – и едва это нахожу, как снова прячу.