Светлый фон
– Говорю тебе, он не ребенок. Ты это увидишь по его осанке, по глазам.

– Ты хоть раз видела мертвое дитя?!

– Ты хоть раз видела мертвое дитя?!

– А если это дитя вырастет в убийцу всего мира, а ты еще и доживешь, чтобы увидеть это? Что тогда? Он не маленький мальчик, а что-то совсем иное, даже если внешне схож с другими детьми, – говорю я тебе.

– А если это дитя вырастет в убийцу всего мира, а ты еще и доживешь, чтобы увидеть это? Что тогда? Он не маленький мальчик, а что-то совсем иное, даже если внешне схож с другими детьми, – говорю я тебе.

Внемли же мне сейчас, потому что это тот единственный раз, когда гриот помечает это буквами, и это единственная причина, по которой мы о том знаем. Я сама видела тот свиток. Гриот записал это семьсот лет назад и даже тогда не смог завершить написанное. Воистину, незавершенная строка превратилась в загадку, которой кто-нибудь да положит конец.

Внемли же мне сейчас, потому что это тот единственный раз, когда гриот помечает это буквами, и это единственная причина, по которой мы о том знаем. Я сама видела тот свиток. Гриот записал это семьсот лет назад и даже тогда не смог завершить написанное. Воистину, незавершенная строка превратилась в загадку, которой кто-нибудь да положит конец.

Все остальные мальчики в ту ночь, когда им исполняется десять и два года, проходят через ритуал и становятся в глазах людей мужчинами. Но когда десяти и двух лет достигает Аеси, он сбрасывает мир, перезапуская его. Гриот пишет, что «время близится, время настает, время уже здесь. Молния разрезает небо, хоть ничто не предвещало дождя. Он переворачивается где-то в мире, и мир уже в огне. Может, если продолжить писать беспрестанно, то возможно выписать путь на другую сторону, потому что ныне мне известны его пути. Я знаю, что он неминуемо ре… и он… сие ес…» Затем чернила проливаются, а перо, руки и пальцы пачкают свиток неряшливыми брызгами и черными пятнами. Только в нижней части свитка почерк возобновляется, и хотя рука вроде бы та же, но гриот отвергает написанное как бред сумасшедшего. Нам пришлось кропотливо выследить каждый список этой главы в изложении других гриотов, чтобы найти еще какие-нибудь записи той давней поры – что-нибудь о злосчастном мальчике, который продолжает рождаться заново. Один гриот пишет, что некий старейшина наказывал ему высматривать в небе полет серо-желтых голубиц. Другой, писавший пятьсот лет назад, говорит, что нужно следить за теми годами, когда Король правил в одиночку, и продолжать писать, потому что, когда Аеси вернется, то станут заметны изменения в летописях, если не во всем мире. Есть еще свитки, где взгляд не привлекает ничего, а лишь исправно упоминается один и тот же Аеси, раз за разом, еще до Дома Акумов. Семьсот лет, и только сейчас мы узнаём, что, когда Аеси достигает десяти и двух лет, то меняется не только он, но и все, кто когда-либо видел, слышал, соприкасался или дышал с ним одним воздухом. О нем забывают – ты слышишь меня? – как будто он никогда и не рождался, а он вдруг обращается в мужчину, но не как те мальчики, что становятся мужчинами лишь по названию, а в высокого худого человека мужского образа. Кожа его столь черна, что кажется синей, а волосы огнисто-рыжие, и он всегда подле Короля, но никто не может сказать, когда он впервые при нем очутился, или кто он, или как оказался по правую руку от трона. Нет у Аеси ни начала, ни конца; он просто есть.