– Тогда я ищу справедливости, – говорит Амаду.

– А я бы искал более внятных ответов, работорговец. Почему ребенок рос у тетки, а не у матери?

– Я как раз собирался сказать. Мать его и отец померли от речной болезни. Старейшины сказали, что отец удил рыбу не там где надо и выловил ту, что предназначалась повелителям воды. Бисимби, что плавают под водой и стоят там на страже, наслали на него хворь, а с него она передалась матери мальчика. Отец был мне старым другом и сообщником в моих делах. Его состояние принадлежит мальчику.

Леопард подходит к работорговцу и принюхивается. Нсака и слуга невольно сжимают рукояти мечей.

– Не умеешь ты врать, Амаду, а вот я знаю, как отличать плохое от хорошего. Когда человек говорит неправду, слова плюхаются комьями грязи туда, где должна быть ясность, но полностью она не замутняется. Так что кое-что из сказанного тобой может быть и правдой, но мути очень уж много. Всё, что ты сейчас сказал, ты три ночи назад рассказывал мне по-иному, – говорит Леопард.

– А потом и мне, – говорит Следопыт.

– Правда не лжет! – ерепенится работорговец.

– Только очень уж меняется. Я верю, что есть мальчик и что он пропал, а если пропал давно, то его уже нет в живых. Я даже верю, что ты взаправду хочешь, чтобы он нашелся. Но четыре дня назад он, по твоим словам, жил у домохозяйки, а сегодня ты говоришь «тетя». К той поре как мы доберемся до Конгора, она, глядишь, сделается уже обезьяной-евнухом. Ты как думаешь, Следопыт? – спрашивает Леопард.

– Да что я. Что думаешь ты, старая ведьма?

– Я думаю, лучше слушать не отвлекаясь, – отвечаю я.

– Верно сказано! Ни прибавить, ни убавить! – обрадованно кивает Амаду.

– Зачем тебе такая многочисленная подмога? От остроума О’го до мощи старухи – всех собрал. Гляди, как бы не запутаться, – остерегает Следопыт.

– Сад-О’го, ты слышал? Тебя назвали тупым, – вставляет шпильку Нсака.

Это выманивает из угла великана, и он, стараясь не топать, грозно близится к Следопыту.

– Я, наоборот, сказал, что ум у тебя острый! Вы же все это слышали! – смеется тот, осмотрительно пятясь и вытягивая из-за спины топорики. Леопард чутко припадает к полу. Нсака стоит рядом со слугой, и оба сжимают рукояти своих клинков. О’го стоит в задумчивости.

– Если это засада, я порву тебя прежде, чем он расколет твою тыкву, – говорит Леопард.

– Да кому ты нужен, – усмехаюсь я.

Собравшиеся принимают кто чью сторону. О’го стоит в одиночестве. Мне всё это начинает надоедать.

– Просто не знаю, как в одной каморке может помещаться столько болванов! – срывается у меня в сердцах.