Нсака думает повернуться ко мне и тут подскакивает, когда О’го чешет себе скулу:

– Ох язви ж богов! Я-то думала, он статуя.

– Ты их лучше благодари, что он каждое движение сначала выверяет, а уже потом делает, – склабится барышник.

– У этого колосса есть имя?

– Сад-О’го, – коротко произносит великан.

– О’го по имени Сад-O’го. Бедный великан, это из-за того что…

– Нсака.

– Что, старая?

– Зачем ему шпилька от женщины, которую он не знает?

Нсака воспринимает это как намек, что внимание лучше переключить на меня.

Кто-то потратил изрядно времени, скручивая ей волосы в ветки, чтобы голова напоминала баобаб. Неприязни не вызывает, но и нравится не настолько, чтобы это произведение похвалить. А вот дашики с глубоким вырезом заставляет призадуматься, прибыла ли она откуда-то из более изысканного места или, наоборот, туда собирается, когда мы здесь закончим.

– Женщина-молния. Мы поймали одну из них. Она выведет нас к нему.

Я собираюсь спросить, о ком идет речь, как вдруг на оставшиеся ступени лестницы выпрыгивают двое, а барышник при виде их вскакивает с подушек. На одном из тех двоих, с матово блестящей от пота кожей, набедренная повязка, на шее бусы, а за спиной два топорика; другой высокий волосатый бородач, одетый только сам в себя.

– Три глаза, светятся в темноте. Один Леопард, а второй… Как ты зовешься – полуволк? – спрашивает работорговец.

– Волчий Глаз, но я предпочитаю быть Следопытом, – отзывается тот.

Большинство из собравшихся мне не знакомы, и, судя по растерянному взгляду, Нсака их тоже не знает. О’го так и стоит столбом, а работорговец Амаду душевно рад видеть того, кого называет Леопардом.

– Иди-ка скорей в глубь комнаты, – воркует он, и Леопард ведет себя как когда-то Кеме: клонится к полу, одновременно ужимаясь и растягиваясь; коричневая кожа превращается в пятнистый мех, ноги делаются короче и мощней, превращаясь в лапы, голова крупнеет, обрастая шерстью, а из увесистых подушек лап прорастают когти. И вот уже кот рысцой вбегает во внутреннюю комнату и хватает там зубами со стола что-то мясистое и влажное.

– Эй, О’го! Смотри, как бы Рухнувшая Башня из-за тебя в самом деле не рухнула, – смеется Следопыт, хотя другие, похоже, это смешным не находят. – Я слышал, принцу Моки хватило дурости построить эту хрень четыреста лет назад. Нагнулась сразу, как только ее окропили куриной кровью.

– Четыреста лет? У вас, речных племен, годы исчисляют по львам или собакам? – спрашивает Нсака.

– Вообще-то, я родом из Джубы, а не с какой-нибудь реки, – хмурится он.