Коротко скажу: тот импундулу растлил разум девчушки всего-то за четверть луны, а мальчонка Лиссисоло в лапах у нечисти уже целых три года. Я не говорю Нсаке, что найденное нами в итоге не будет уже ни ребенком, ни сыном, ни тем более Королем. Я видела ту дочурку, которая за пять ночей познала желание, хищную похоть и, еще не став девушкой, сделалась ублажительницей вампира. Все мои потуги усовестить нечестивую парочку вызывали лишь смех. Так что Лиссисоло королевской власти не видать.

Тем не менее я спрашиваю Нсаку, где и когда мы встречаемся в следующий раз, и она думает, что заручилась моим согласием. В целом оно так и есть; но уже не ради ребенка, а чтобы выйти на подлого шакала, который, я уверена, тоже его разыскивает. Аеси. От бедного малыша осталась лишь одна польза – выманить наружу подлеца, который, похоже, о вампирах мало что знает, иначе б сообразил, что работенка, которую он хочет провернуть, уже сделана. Нсаке я, понятно, ничего не говорю.

– Тебе не мешает знать, что и Аеси со своими гвардейцами тоже на это нацелен, – говорит Нсака. Я даже не изображаю равнодушие: она всё равно не поверит.

– Тогда он уже впереди, – говорю я.

Мысль о попытке феи и Не Вампи найти и воткнуть на трон малыша в обгон идущего по пятам Аеси сильно меня веселит.

Некоторые полагают, что время наносит на всё подобие итуту, и по мере того как дни приходят и уходят, человек свое внутреннее недовольство смиряет под маской мистической отрешенности. Однако мое недовольство не остывает, а наоборот, лишь распаляется. Меня раздражает и раздирает всё; всё вместе работает в сцепке, чтобы мне досаждать и огорчать. Всё то время, что я помогаю Сестре Короля выпестовать еще одного венценосного узурпатора – такого же скверного, как и все остальные, – срабатывает на то, что я теряю имя Лунной Ведьмы. Женщина, потерявшая свое дитя из-за импундулу, была последней, что пришла на поляну и выкрикнула это имя. Голос, похожий на мой, говорит: «Ты опять становишься женщиной без имени», и я не могу не согласиться. За всё время, что я помогала принцессе снести свой горький плод, мои обезьяны покинули дом, ястребы вернулись на верхушки деревьев, а гориллы меня позабыли. Я вижу это по тому, как трое из них на меня нападают; одна прямо в доме и не останавливается, пока я не вышвыриваю ее за дверь. Они не сдаются, пока одна не приходит, когда я сплю, и мой ветер – не ветер – спешно ломает ей шею. Это навсегда портит ту приязнь и радушие, которыми я наслаждалась почти сто лет, и я ухожу, крадучись, как последняя ворюга, пока всё племя не пришло мне мстить за собрата. Возвращение было ошибкой, за которую кому-то приходится платить. Как я уже сказала, всё, что составляло во мне недовольство, продолжает поднимать голову.